В Геленджике Бестужева тоже не оказалось. Узнать, где он, мне не удалось. Вельяминов спешно повел нас к Суджукской бухте и на мысе Дооб приказал закладывать новое укрепление. После разгрузки обоза оказалось много лишних коней. Держать их на Дообе было трудно, и Вельяминов решил отправить их в Ольгинскую на вольный корм. Конечно уж, конвоировать этих коней назначили и нашу роту. А из Ольгинской нам было велено доставить на Дооб большую партию порционного скота.
Глава 47
Мы возвращались на мыс Дооб с порционным скотом особенно медленно — и потому, что коровы и быки чуть ли не спали на ходу, и потому, что жара выдалась необычайная.
На Атакуафе началось обычное представление: шапсуги выросли как из-под земли и напали так неожиданно, что в цепи произошла заминка. Я повел свой взвод вперед…
Последнее, что осталось у меня в памяти, — утрата равновесия…
Когда я открыл глаза, меня поразил шум, причинявший голове невыносимую боль. Я был так мокр, словно вылез из потока. С усилием приподнял голову и обмер — почти вишу над пропастью…
На дне ее беснуется Атакуаф. Единственная моя опора — жалкий кустик, бог весть как выросший среди уступов, раскаленных от солнца. Он прогибался под моей тяжестью, и с минуты на минуту я должен был сорваться.
Напрягая силы, я приподнялся и, срывая ногти, пополз кверху, цепляясь за камни. Мне удалось добраться до безопасного места, когда из носа хлынула кровь. Я перевернулся на спину. Кровотечение не унималось.
В ушах усилился шум. Теперь я слышал благовест сотни костелов, а голова от этого точно раскалывалась на части. Потом началась рвота, горы запрыгали передо мной, и я потерял сознание.
Очнулся я, почувствовав прохладу на лбу… Старик в черной рясе с серебряным крестом на груди приподнял меня и напоил из фляги. Руки его были матерински нежны, а лицо без морщин, со строгими черными глазами.
— Слава всемогущему богу, ты жив, сын мой, — сказал он. — Я уже думал, не приведу тебя в чувство. Где твоя шапка? Сколько времени ты пролежал на солнце с непокрытой головой?
Он достал из кармана книгу, распахнул ее, начал меня обмахивать.
— Можешь ли встать?
В ушах у меня больше не гудело. Я попробовал приподняться, но почувствовал острую боль в левом бедре и со стоном упал.
— Эх, да ты еще и ранен! — Старик ощупал мое бедро. — Видишь, сколько вытекло крови. Вся штанина твоя заскорузла.
Он обнажил мою рану, покачал головой. Снял рясу и нижнюю рубашку, оторвал от нее рукава и разорвал на полосы. В его кармане оказалась и игла. Приготовив бинт, он обмыл мою рану и перевязал.
— Благодарю, — сказал я. — Отец, как твое имя? Я должен знать, если останусь жив.
— Надеюсь, что не умрешь. А зовут меня Вартапетом.
Он поднялся, посмотрел на запад и опять покачал головой:
— Постарайся, сын мой, встань. Худо будет, если нас в пути застигнет ночь.
Кое-как, с его помощью, я сел.
— Гнедой! — крикнул Вартапет.
Верховая лошадь, стоявшая в стороне, подошла к нему, словно собака.
— Ложись! — ласково приказал он, потрепав ее гриву. Совершенно как отцовская старая лошадь, она встала на передние колени и осторожно легла. Вартапет опять потрепал ее гриву и предложил мне влезть на круп.
Искры сыпались из глаз, когда я взбирался на лошадь. Старик поднял ее словом. Вскочив в седло с легкостью юноши, он приказал обнять его и поехал вверх по зигзагообразной тропе.
— Куда мы едем, отец?
— В армянский аул. Еду совершать таинство крещения. Если дорога будет благополучна, доберемся засветло.
Но как только мы въехали в лес. нас окружили шапсуги. Вырвали у Вартапета повода. Он уговаривал их, но они не хотели и слушать.
— Что теперь будет? — с тоской вырвалось у меня.
— На все воля бога, — отвечал Вартапет. — Я и сам удивлен, что они нас взяли.
Голова разболелась сильнее. Меня сильно трясло, я боялся соскользнуть с лошади и крепко держался за старика.
Были уже сумерки, когда мы добрались до аула, расположенного на крутом склоне, среди развесистых чинар. Навстречу устремилась ватага грязных полуголых ребятишек.
Приказав слезать с лошади, один из молодых шапсугов обыскал нас. Отнял у меня складной ножик и деревянную ложку, а у Вартапета крест и евангелие.
Старик только покачивал головой и, указывая на себя, несколько раз сказал ему: «Вартапет Арцивян!». Джигит не обратил на это внимания и только приказал следовать в саклю. Я не мог идти сам.