Пока я болел, все наши укрепления на берегу Черного моря, кроме Геленджикского, были сметены горцами. Из гарнизонов остались в живых лишь отдельные люди. В нашем полку много рассказывали о гибели Михайловского укрепления на Вулане, в гарнизоне которого были наши тенгинцы. Когда почти весь гарнизон был перебит и надежды на помощь не оставалось, рядовой Архип Осипов взорвал пороховой погреб, чем причинил страшный урон неприятелю. Об его героической смерти доложили императору. Было высочайше повелено ежедневно при проверке роты, где числился Архип Осипов, вызывать его первым по списку, а фланговому отвечать «Погиб во славу русского оружия двадцать восьмого февраля 1841 года». И так как Архип Осипов начал вечно числиться налицо, ему выделялось все солдатское довольствие. Рота отдавала его самому бедному солдату. Где-то на Украине разыскали и старушку мать Архипа и дали ей хорошую пенсию за сына, который послужил ей только своей смертью!
Отправиться в резерв я не успел. Меня скрючил такой ревматизм, что я утратил способность самостоятельно двигаться и снова угодил в госпиталь.
Лекарь сказал:
— Вот что, батенька мой… Сейчас я вас немного подправлю, чтобы вы могли хоть кой-как передвигаться, а потом немедленно в Пятигорск! Если серные ванны не помогут, останетесь таким на всю жизнь.
Глава 64
В Пятигорске я попал к старому знакомому — доктору Майеру.
— Наконец-то вы угодили в мои руки! — сказал он. — Помнится, в последний раз мы встретились в приемной умирающего Вельяминова. Я был тогда так зол, что даже не простился с вами. Пятью минутами позже я почувствовал неловкость за свою невежливость, но не возвращаться же! Был уверен, что встретимся и я извинюсь.
— Если вы будете всегда расстраиваться, как у Вельяминова, вас ненадолго хватит. Пациенты, поди, осаждают, как шапсуги наши форты?
— Напротив! Меня избегают. Кто-то что-то насплетничал. На водах — это главное занятие. Ну, как вы заработали эту гадость?
Он замучил меня осмотром, назначил строгий режим, серные ванны и категорически запретил много ходить.
Я снял небольшую комнату с двумя окнами в садик, недалеко от ванн, и целые дни проводил с книгами. Еще выезжая из Ивановки, я послал Воробьевым письмо, сообщая о своем выезде в Пятигорск, и теперь поджидал ответ.
В Пятигорске было много больных, а еще больше здоровых. Здоровые шумными компаниями разгуливали по улицам, толпились возле ванны и источников, развлекались напропалую. Я превратился в дикаря и, гуляя, выбирал уединенные тропки, не желая встречаться «со светом». У меня в оном никого не было и быть не могло.
И все же в Пятигорске я имел несколько встреч, оставшихся навсегда в памяти. Первая из них встреча — с моим соплеменником Владиславом Багриновским. Он был сослан в рядовые после казни эмиссара Конарского, к делу которого имел прикосновенность, как и многие студенты-медики Виленской академии. В походах на Западном Кавказе Багриновский подорвал здоровье.
— Сами командиры думают о моей отставке, но прямо говорят, что если я не стану унтером, придется влачить нищенское существование. Отставной унтер может служить коллежским регистратором. Уже два раза делали представление о моем производстве, но, сами понимаете, — раз я поляк, меня из списка вычеркивают. Русских ссыльных и разжалованных, говорят, производят в унтеры через год…
— Если они не считаются особенно злостными преступниками, — поправил я Багриновского, вспомнив, сколько лет ждал производства покойный Бестужев.
Многое порассказал Владислав Багриновский об отчизне, где сейчас хозяйничал граф Паскевич, и о казни Конарского и Артура Завиши.
— Не знаю, чем это кончится. Наше правительство в Париже. Руководство оттуда, пожалуй, не приведет ни к чему хорошему. Эмигранты оторваны от отчизны, а кроме того, между ними нет единства.
Владислав Багриновский признался, что много раз отмечал, как дружелюбно относятся простые русские к полякам…
— Но с системой деспотии я примириться никогда не смогу! Может быть, в будущем люди задумаются над бедами, с которыми столь неумело боролись их предки. А нам остается одно: доживать на чужой стороне и стараться не быть никому в тягость.
После каждой ванны я становился расслабленным и, прежде чем подниматься домой, отдыхал на бульваре с газетой. Однажды я прочитал сообщение о гибели Лихарева на Валерике. Это известие ошеломило меня. Рядом уселся какой-то брюнет в кителе без эполет и начал заглядывать в мою газету. Потом попросил ее на минутку.