Прошел доктор Майер, которого я видел утром. Кажется, он об этом забыл, с особым шиком приподнял серую фетровую шляпу и пожелал доброго утра… Я ответил и опять погрузился в мысли о Лихареве.
Незнакомец возвратил газету с разочарованным видом.
— Искал приказ о себе, — объяснил он. — И все еще нет. Я должен скоро явиться в Темирхан-шуру. Но без приказа и форму не наденешь…
— Вы на Кавказе впервые?
— Нет. Восемь лет назад я служил здесь и вышел в отставку.
— Что же вам за охота сюда возвращаться? Вы без горцев соскучились, или они без вас?..
— Так приходится. — И он криво усмехнулся.
Я еще волновался из-за Лихарева. Ткнув пальцем в заметку, дал ему прочесть:
— Вот чем здесь кончают!
— Лихарев? Это, кажется, декабрист? Ну-ну… — В тоне его слышалось пренебрежение.
— Что ну? — вскипел я. — Раз декабрист, значит, умница. Полезный для России человек! Небось, Майбороду на Валерик не пошлют!
— Какого Майбороду?
— Какого! Один есть Майборода — Иуда Искариот! Его-то не употребят в дело, но я верю в возмездие! Бошняка, слава богу, убили, и Майбороду кто-нибудь убьет, а если нет, он сам себя должен прикончить. Говорят, еще имел совесть служить на Кавказе со своими жертвами!
— Позвольте, Майборода присягал императору, следовательно, должен был…
Доктор Майер опять прошел мимо и опять посмотрел на меня, но уже как-то грозно… Вернулся и сказал:
— Так-то вы выполняете лечебный режим? Вам полагается сейчас лежать.
Я извинился, встал и пошел к себе. Только что снял фуражку, как ворвался доктор.
— Вы что? С ума сошли, что ли?
— Я не понимаю вас, — сказал я растерянно.
— Он не понимает! А! С кем вы болтали полчаса?
— Не знаю…
— Он не знает! А что вы болтали?
— Про Майбороду…
— С самим Майбородой! Это на вас похоже, милостивый государь!
И доктор обрушил на меня поток желчных слов и даже намекнул, что на такие выходки способны только поляки.
Я не обиделся, а выслушал все с видом полного раскаяния.
— Ваше счастье, милостивый государь, что эта встреча произошла не в тридцатые годы, когда этот субъект еще был в чести.
— Что с ним случилось?
— Один офицер дал ему тысячу на покупку лошади, а Майборода положил их в свой карман и сказал, что купленная лошадь по дороге подохла. Когда истина открылась, офицеры принудили его выйти в отставку… И вот— вернулся! Надеется, что за восемь лет старики поумирали, и вокруг будут чудаки, как Наленч!
Я начал доказывать, что разговор был для Майбороды полезным. В конце концов мне удалось убедить доктора. Майбороду я встретил еще раза два на улице. Оба раза я демонстративно переходил на другую сторону. В газете же через некоторое время появился приказ о назначении его командиром Апшеронского полка.
Благодаря доктору я не терпел нужды в книгах. То, что он мне подсовывал по своему вкусу, вполне устраивало меня. Были, конечно, книги Бестужева, Пушкин, Гоголь и даже свежий сборник Лермонтова, который я выучил весь наизусть. Особенно мне нравились «Три пальмы». Доктор Майер сказал, что и ему это больше всего нравится.
— А нет ли у вас стихов Одоевского? — спросил как-то я.
— Переписанные есть, но ведь они запрещены…
Раз он сказал, что есть, значит мне доверял. Я более смело высказал свое желание и получил «Элегию», которую несколько раз слышал в Субаши, стихи по случаю нашего восстания и ответ Пушкину.
«Великая вещь — книга! Вот я умру, а ты будешь со мной говорить!» — сказал когда-то Бестужев.
И вот я встречался с ним, подолгу раздумывал над его книгами, представляя его голос, глаза, смех и грусть. А когда меня особенно разъедала тоска, я шептал, как молитву:
— Но будь покоен, бард! Цепями,
Своей судьбой гордимся мы,
И за оковами тюрьмы
В душе смеемся над царями!
Наш скорбный труд не пропадет!
Из искры возгорится пламя…
И эти строки всегда укрепляли меня. Не то что молитва, которую когда-то мне сунул ксендз Залагодзский!
Александра Ивановича я хоронил, а Бестужева не видел мертвым. Вероятно, поэтому мне часто не верилось, что он убит. Однажды я сказал доктору:
— Может быть, это ошибка и Бестужев не умер, а томится в плену.