— А вы как, Михаил Варфоломеевич? — спросил Нарышкин.
— Все так же. На родину ехать покуда нельзя. Придется послужить на Кавказе.
Не забыл я заглянуть и в Форштадт к своей подруге по плену — Марине, теперь уже не Руденко, а Дищинской.
С трудом я узнал свою подругу в располневшей румяной молодухе. Около нее копошились два пухлых бутуза. А Марина сразу узнала меня, обрадовалась, но как будто не знала о чем говорить.
— Хорошо ли живешь, Марина?
— Неужто плохо? Ведь дома…
— А помнишь, как мы с тобой ходили по воду в ауле Ахони?
Она перестала улыбаться.
— Все помню, и воду, и все остальное. — В упор посмотрела, наклонилась к ребятам и подняла большенько-го. — Вот этого мы с мужем Михаилом назвали, на память о вас…
— Спасибо!
— А вы как живете? Не женились еще?
— Какая женитьба! Сама знаешь — военная служба, походы.
Прощаясь, я попросил передать поклон Марининому мужу.
— Передам, обязательно передам. Он очень жалеть будет, что вас не повидал. Мы с ним куда как часто вас вспоминаем. Спасибо, что и вы вспомнили.
Вышла на крыльцо меня проводить.
Мне сделалось грустно: люди, которых я знал когда-то, находили свои места, а я все скитался… Даже Петра Берестова я не нашел в Ольгинской. Он выдал Христинку замуж, а сам с женой уехал куда-то еще в 1840 году.
В Ивановской ко мне явился новый прапорщик Горегляд. Наконец-то он дождался производства и перевода в Тенгинский полк. Мы с ним давненько не виделись.
— Кабы можно было, Михал, выйти в отставку! Но куда выйдешь? У декабристов родные, деньги, именья, а мы — голытьба!
Рассказав о своих приключениях, Горегляд сообщил о предстоящем приезде ксендза.
— Вот хорошо-то! Ты только подумай: я не говел двенадцать лет!
— А я пятнадцать. И, представь, так привык, что и потребности в этом не чувствую.
— Неужели? — Горегляд смотрел с сомнением и даже с испугом.
— Что тут удивительного!.. Да мы и не такие уж грешники.
— Как не грешники! Все люди грешны!
— Если посчитать наши грехи, их окажется с воробьиный нос. Морды солдатам не бьем и не били, ротные деньги не воруем и даже не занимаем, с чужими женами не развлекаемся и никому не завидуем. Вот я разве только иной раз ругнусь, и то, как младенец, — чертом или сволочью. Но это не такие уж плохие слова!
— Ох и чудак! Ты остался таким же, как был.
— Что же случилось, что наши начальники вздумали пригласить на Кавказ ксендза? — поинтересовался я.
— Да они давно собирались. Разве не помнишь, года три назад считали, сколько у кого католиков? Как-никак, по одному первому отделению побережья оказалось около тысячи.
— Вспоминаю… Ну — приедет так приедет.
Горегляд пришел еще раз к вечеру:
— Я того… Михал… Хотел бы все-таки узнать твое настоящее отношение к богу.
— Признаю. Только напрасно мы к нему обращаемся. Ему до нас нет дела… И стыдно призывать бога, когда отправляемся на убийства.
— В писании сказано, без бога не упадет ни один волос.
— Писание писал человек. Скажи честно, видел ты хоть раз вмешательство бога в чью-нибудь судьбу? Бог, как и император, не в силах заниматься отдельными людьми. И он не слишком могуч — не может прекратить ни одной распри!
Ксендз приехал в апреле. Нас пригласили приступить к покаянию. Потом не будет времени. Разумеется, я пошел на исповедь со всеми.
Ксендз, очень высокий и полный мужчина, мог бы напугать своими размерами самого отчаянного из шапсугов. У него была огромная солнцеподобная лысина, а говорил он жиденьким тенором. Это всякий раз поражало, так как, глядя на ксендза, нельзя было не ожидать от него громового баса. Он отпустил мне грехи, а когда я откланялся, задержал:
— Не остались ли у пана на родине близкие?
— О да, на Волыни у меня был когда-то брат. Но вот уже пятнадцать лет ничего о нем не знаю.
— А не жил ли ваш брат в Дубно, у своего дяди?
Я встрепенулся, и ксендз перестал мне казаться смешным и неприятным.
— В точности так. Пан ксендз с Волыни? Может быть, знали моих близких? Все эти годы я не смел дать знать о себе. Письма наши не доходят. Не дай пан бог, думал я, вдруг из-за того, что я, сосланный, напишу лишнее слово, моим близким сделают неприятность…. Лучше уж пусть думают, что я умер. Правда, признаюсь, пан ксендз, когда я был в Харькове, написал письмо дяде, но ответа не получил.
— На Волыни, в частности в Дубне, бывал не раз. Знаком с вашим дядей Нарциссом…
— Теодором! — воскликнул я. — С дядей Теодором!
— Совершенно верно, с Теодором, — поправился ксендз.