Еще Польша не сгинула, покуда мы живы,
Все, что отнял наш враг, мы обратно возьмем!
Эта песня исстрадавшейся отчизны наполнила мою душу ненавистью к угнетателям. Я подумал:
«Нет-нет! Это не может быть простым бунтом, и в попытке убить Константина я выполнял желание многих!»
Уже свернув на Вейскую, услышал сзади громовое «ура» и вернулся на площадь. Туда входила колонна аппликационной школы во главе с полковником Совиньским. С горящими глазами, встряхивая серебряной шевелюрой, он шагал на костылях.
С другой стороны уносили саперов, расстрелянных за ограбление кассы, а с соседних улиц на площадь вливался народ.
— Да здравствует свободная Польша! — кричала аппликационная школа.
— Ура! — отвечал народ.
Полковника Совиньского подняли на руки и понесли.
И я почувствовал, как жизнь вернулась ко мне, и я тоже закричал:
— Да здравствует наша Отчизна! Да здравствует свобода!
Глава 13
Пани Скавроньская приняла сообщение о революции сдержанно, и я откровенно удивился.
_ Это потому, что вы молоды, пан Михал… А я не могу считать, что революция победила. Константин находится в Польше, окружен, очевидно, своими войсками, в Санкт-Петербург, вероятно, уже с ночи мчатся гонцы. Что там предпримут — одному пану богу известно…
— Предпримут, конечно, войну, — сказал я.
— По-вашему, для Польши это так просто?.. И когда теперь будет ваша свадьба? Ну, не буду вас огорчать. Для меня ясно одно — нужно поторопиться с отъездом на Волынь, а то, чего доброго, туда не доберешься вообще. Не хотелось бы мне откладывать выполнение воли вашего покойного отца в отношении Эдварда. Да и наши дела этого требуют.
Пани Скавроньская считала, что я должен как можно скорее отправляться в полк, а в дальнейшем, если Константин все-таки возвратится, мне придется проститься с Польшей и скрыться в Галиции.
— В этом случае и мы с Ядвигой туда перекочуем прямо из Берестечка.
Они выехали после полудня, и я проводил их до Виланува.
Ехали мимо бельведера. Дверь палаца была широко распахнута. Во дворе ни души. Я спросил у одного обывателя, почему в бельведере нет стражи, и он ответил, что охранять там уже нечего. Ночью Константин вместе с российскими частями покинул Варшаву и стоит сейчас на мызе Вежбной.
— Что же все это значит? — подумал я вслух.
— Ничего хорошего! — воскликнула пани Скавроньская. — Прощайте, пан Михал. Поторопитесь в полк. Ах, матерь божья! Неужели Константин все-таки вернется?
В Варшаву я возвратился поздно вечером в очень грустном настроении. Улицы были темнехоньки и пустынны. Тишина, царившая повсюду, казалась зловещей. Чувство острой тоски понесло меня к костелу Босых Кармелитов, но он был заперт. Не хотелось идти в опустевший дом Скавроньских. И тут я вспомнил, что меня просил зайти Хлопицкий. Лучшего выхода, пожалуй, не было: именно пан Хлопицкий, с его трезвым умом, мог меня успокоить…
Каково же было мое удивление, когда камердинер ответил, что пан выехал из Варшавы два дня назад.
— Когда?
— Рано утром, два дня назад, — повторил камердинер не сморгнув.
— Выдумки! — закричал я. — Что же, по-твоему, я видел тень пана вчера вечером в варьете? И эта тень предложила мне сделать ей визит? Немедленно доложи пану, что его спрашивает подпрапорщик Наленч!
— Пусть пан подождет… — смущенно сказал камердинер и почти бегом поднялся по лестнице.
Не прошло и пяти минут, как он вернулся с приглашением следовать в комнаты.
— Вот то-то! — погрозил я ему, заходя в кабинет, где пан Хлопицкий сидел в удобном кресле с «Курьером Польским» на коленях.
— Не бранись! — вступился Хлопицкий за камердинера. — Для тебя я дома, а вообще, он доложил тебе совершенно точно — я уехал два дня назад… Дело в том, что мне не дают покоя, особенно этот Высоцкий… И ты, пожалуйста, никому ни гугу, что я здесь!
— Ну, пан Гжегож, поздравляю вас с революцией! — сказал я садясь.
— Кто тебе сказал, что это революция? Не понимаю такую революцию! Жалкая кучка бунтует, а все остальные ничего не знают…
— Как не знают?! Вы были в городе? Сегодня с утра повсюду ходили толпы со знаменами и песнями.
— Так это пешки! Им сказали, что революция, вот они и горланят.
— Да вы что, пан Гжегож! Разве не слышали, что было ночью около арсенала? Там были толпы народа!
Хлопицкий махнул рукой:
— Слышал. И все-таки это не революция! Бунт! И главный бунтовщик Высоцкий! Одолевает меня, понимаешь? Пристает, чтобы я возглавил его авантюру! А я не желаю участвовать в кровопролитии товарищей, понятно? Он убил Гауке. Гауке, мы все знаем, был человек неприятный. Это он под диктовку цесаревича приговорил нашего Валериана к каторге… Но разве можно забыть, что тот же Гауке чуть ли не год храбро выдерживал блокаду Замосцья? Я не против того, чтобы он погулял в крепости с тачкой, как Валериан, но убивать… А начальника