— Скажите, это первый военный совет за все время? — спросил он майора Терлецкого, стоявшего по соседству.
— Да
— Маловато, — сказал Брониковский сквозь зубы.
— Необходимости в этом не было. — Терлецкий торопливо отошел.
Генерал, как бы очнувшись, встал и спросил, все ли пришли.
— Все, — ответил Высоцкий, оглядев присутствующих.
— Тогда начнем. — Генерал откашлялся. — Я позвал панов офицеров обсудить положение. Какова позиция, всем известно. Прошу высказываться.
Глубокое молчание. Только за стенами корчмы скрипят ветви дубов и барабанит по крыше и в окна дождь.
— А зачем высказываться! Лучше, послушаем ваше мнение, — громко и вызывающе говорит кто-то.
Все оборачиваются. Ну, конечно, это Ксаверий Брониковский.
— Мы не пришли сюда, — продолжает он, — а нас завели и теперь предлагают обсудить, что мы думаем по этому поводу. Ха-ха! А что думал командир отдельного корпуса, загоняя нас в ловушку?
И снова глубокая пауза, скрип дубовых ветвей и дождевая дробь. Фонари горят так тускло, что я не могу рассмотреть лица офицеров. Вижу только их глаза, блестящие в полумраке.
— Пан Брониковский всего несколько дней в корпусе и уже берет на себя смелость делать выпады в сторону командования. — Генерал говорит так спокойно, словно рассуждает о погоде, сидя в Замосцье. — Я отвечаю за свой марш перед Народным Жондом, который послал нас на Волынь.
— Правильно! — восклицает капитан Пузыно, отрываясь от стены. — Почему и как мы пришли сюда, рассуждать не время и не место. Предлагается решить нашу судьбу сообща, а не заниматься следствием. Просил бы генерала сказать, каково соотношение сил. Это полезно знать каждому. Мне известно одно: против моих двадцати пушек русские выставили шестьдесят.
— В Боремле, как вы помните, Панове офицеры, у русских было двенадцать тысяч против наших четырех. Сейчас же неприятель имеет двенадцать тысяч только одной пехоты. У нас всего тысяча.
Кавалерии у нас десять дивизионов, а русских тридцать семь… — сообщил Дверницкий.
— Благодарю, — ответил Пузыно. — Так вот, Панове офицеры, получается, что около двадцати тысяч здоровых русских солдат против трех с половиной измученных и голодных поляков… Многовато. Конечно, Панове, бывает, что и при таком соотношении бьются и побеждают. Сейчас же мне это кажется бессмысленным.
— Если нам умирать, то только в бою! Поэтому я предлагаю все-таки биться, — сказал Высоцкий.
— А вы уверены, что вас убьют, а не возьмут живым? — спросил Терлецкий. — Или не оставят уродом?
Снова глубокая тишина.
— Пан генерал, что вы думаете? — спрашивает еще кто-то из угла.
— Последовать предложению майора Высоцкого или…
— Сдаться на милость москалям? Перейти на их сторону? — выкрикивает Ксаверий Брониковский.
— Пан Брониковский перебил меня со своим предложением, — спокойно говорит генерал, — а у меня есть еще мысль — сохранить остатки нашего корпуса для отчизны… Неприятель не имеет права нападать на нейтральной земле. Теперь, пан Брониковский, продолжайте, я кончил.
— Да, я буду продолжать. — Брониковский вышел на середину и повернулся к офицерам — Панове! Второе предложение генерала Дверницкого — отказ от революции. И вообще этот поход — сплошное предательство! И сидение в Замосцье за спиной непогоды… Предлагаю прежде всего арестовать генерала и биться до последней капли крови.
Вот когда все в корчме вышли из оцепенения. Поднялся такой шум, что нельзя было разобрать, кто что говорит. Высоцкий призвал к порядку. Когда смолкли, майор Шимановский сказал:
— Самое разумное — второе предложение генерала.
— Арестовать Брониковского! — крикнул кто-то.
— Австрия — это разумно. Мы не достанемся врагу…
— Зачем бессмысленно умирать?
— Мы еще можем пригодиться отчизне! Генерал прав! Дверницкий поднял руку:
— Панове офицеры! Властью, доверенной Народным Жондом, приказываю вернуться на позицию и приготовиться к отступлению в Австрию.
Теперь, когда совет кончен, я могу дать волю своему негодованию. С бешеной ненавистью, сжав кулаки, бросаюсь к Брониковскому:
— Как вы смели!.. Я вас…
— Наленч! — строго крикнул Дверницкий. — Сейчас же поди сюда! Садись писать диспозицию. Где бумага?
Я не могу не смотреть на Брониковского. Он стоит у стены, офицеры расходятся. Впереди идет капитан Пузыно. Останавливается перед Брониковским и громко говорит:
— Мне стыдно за вас. Так оскорбить генерала!