И, плюнув около Брониковского, он выходит. Дальше идет Терлецкий.
— Я тоже, панове, возмущен… — и он тоже плюет.
Высоцкий, Шимановский, Чацкий, Стецкий, все офицеры останавливаются перед Брониковским, молча плюют и выходят.
Генерал стоит у стола и смотрит на эту сцену. Он забыл, что собирался мне диктовать диспозицию.
Все ушли. Брониковский смотрит на генерала. Вдруг он вынимает пистолеты, быстро подходит к столу и кладет перед генералом.
— Возьмите пистолеты, пан Брониковский, и ступайте на свое место. Я ничего не имею сегодня против вас, — говорит Дверницкий. — А мнение панов офицеров для вас ясно…
Низко опустив голову, Брониковский берет пистолеты и выходит из избы. Теперь мы втроем — два адъютанта и генерал. Ветви дубов жалобно скрипят и стучатся в стены. Хлюпает вода, барабанит в окна дождь. Анастаз припал к столу. Его лихорадит. Я написал диспозицию и повез ее сам. Вернувшись, застал генерала за столом, напротив Дунина. Сидел, склонившись на руки.
Я ходил по корчме и слушал дождь. Иногда он звенел, как бубенцы, иногда грохотал. Ветер свистел в трубе. Не верилось, что еще утром была весна. Ядвига, жена моя! Слышишь ли?
Когда окна корчмы посветлели, я вышел. Вокруг стоял такой туман, что ничего нельзя было видеть за пару шагов. Вдруг из тумана вынырнул человек.
— Пан адъютант, русские тайно переходят границу, чтобы ударить в тыл корпуса!
Я побежал к генералу. Пока докладывал, в корчму ворвалась австрийская стража.
— Уведите отсюда корпус! Из-за вас русские нарушают границу!
— Идите к своим начальникам, скажите: не пришел их час командовать моим корпусом, — ответил генерал. — Я нахожусь еще на волынской земле.
— Но из-за вас русские могут поссориться с Австрией!
— Я не сойду с места.
Австрийская стража скрылась в тумане. Через полчаса нам донесли, что австрийцы прогнали русских со своей территории.
Бледный, с огромными тенями под глазами, генерал вышел из корчмы. Туман поднимался перед нами, как театральный занавес, открывая колонны пехоты противника, лившиеся в овраг словно поток. Гусары и драгуны их тоже спускались в овраг, намереваясь взять взгорок, где стоял капитан Пузыно. Генерал смотрел туда насупив брови и наконец объявил:
— Час настал. Поезжай, Анастаз, к артиллерии. Пусть собираются. А ты, Михал, поспеши к остальным, объяви отступление… Да! Не забудь сказать Высоцкому: пусть артиллерию пропустит вперед пехоты. Пушки уже не понадобятся.
Мы втроем — я, Анастаз и генерал — стояли у границы, глядя, как корпус переступал невидимую черту.
— Пора и нам, экселленция, — сказал Анастаз, когда приблизилась кавалерия.
— Да-да! Садись, Анастаз. И ты, Михал. Я сейчас.
Генерал пошатнулся, необычно грузно поднялся в седло, и мы поехали, догоняя своих.
Глава 26
Мы встали на бивак версты за две от Люлинской корчмы, по соседству с деревней со странным названием Терпиловка.
Мимо меня, без всякого спроса, к генеральской палатке проскочил полковник австрийской службы. Я преградил ему путь.
— Что вам угодно? — спросил я по-французски.
Полковник прищурился:
— Мне нужен командир польского корпуса. Фамилии я не знаю.
— У польских командиров, господин полковник, тоже есть адъютанты. Командир корпуса отдыхает.
— Тогда разбудите. У меня срочное дело.
— Как прикажете доложить?
— Полковник австрийской службы Фаук.
Генерал не захотел говорить с этим полковником с глазу на глаз.
— Ты скажи ему, что сейчас выйду, а сам пошли за офицерами штаба.
…Разговор состоялся в изысканно-вежливой форме, на французском языке.
— Я приехал выяснить ваши намерения, господин генерал.
— Хочу получить у вас разрешение на проход через ваши земли к себе в Польшу. Силы русских превышают мои более чем в десять раз.
— Вряд ли правительство согласится. Имею приказ немедленно вас разоружить, иначе Австрия будет считать ваш корпус враждебным. Дайте в залог двух генералов и приступите к выполнению нашего требования.
Генерал грустно улыбнулся:
— В моем корпусе всего один генерал, он перед вами. Неужели, господин полковник, вы всерьез думаете, что три с половиной тысячи совершенно измученных поляков могут представлять опасность для Австрии? Польша, между прочим, всегда стремилась поддерживать с вами дружбу.
— Генерал должен понимать: я выполняю приказ правительства. Чем вы можете доказать, что переступили границу без враждебных намерений?
— Словом чести польского генерала. Надеюсь, достаточно?