Как-то поздно вечером в моей камере лязгнул засов и зашел тюремный смотритель Гулецкий с узлом.
— Одевайся, пан, поедем.
— Куда?
— Отсюда не видать.
Я не допытывался. Раз он так отвечал — кроме грубости ожидать нечего. Свернул свое несложное имущество — смену белья, полотенце и надел шинель. Гулецкий меня не останавливал.
«Значит, не на виселицу. Туда как будто не предлагают собираться, а прямо берут в чем есть, и все», — подумал я и сказал:
— Готов!
Мы прошли по коридорам и закоулкам. Спустились во двор. Гулецкий предъявил часовому какие-то бумаги и велел мне садиться в бричку. Из темноты появились всадники. Гулецкий сел рядом со мной, приказал вознице:
— Трогай!
Выехали через широко распахнутые ворота, и хотя я совершенно не представлял, куда везут, почувствовал облегчение. Последнее время я просто не знал, чем себя занять. Даже Щурыца со своим выводком не могла успокоить разбушевавшуюся во мне тоску.
Была теплая беззвездная ночь, накрапывал мелкий дождичек. Я жадно дышал свежим воздухом.
Всадников было шесть. Шесть конных стражников, смотритель и возница — против меня одного! Поистине людям нечего делать. Такого слабого, как я, мог бы свалить подросток.
Город спал, погруженный во тьму. Но вот впереди блеснули два огонька; спустя несколько минут бричка остановилась, и Гулецкий спрыгнул, приказав следовать за собой.
Это было уже за городом. Мы вошли в небольшую грязную избу. Половина ее была занята русской печкой. У стены слева стоял облезлый диван, а у печки — стол и несколько табуретов.
— Садись, пан, и ожидай, — сказал Гулецкий и вышел.
Некоторое время спустя он снова зашел в сопровождении еще пяти арестантов, нескольких жандармов и офицера с аксельбантами.
Один арестант был на костылях. Он подошел к дивану и сел рядом со мной. Я узнал моего соседа по камере.
— Здравствуйте! — воскликнул я радостно.
Жандармы обернулись.
Безногий поклонился и пристально посмотрел на меня. Он был мертвенно бледен и худ, но, несмотря на это, красив.
— Не знал, что и на гауптвахте бывают радости, — тихо сказал я. — Думал, пана нет в живых.
— Пусть пан меня извинит, я не помню его, — отвечал безногий.
— Я ваш сосед по камере в крепости…
— А-а… — он посмотрел в потолок. — Не знаю, лучше ли, что я не умер тогда.
— Разумеется, лучше! Самое трудное прошло.
— Да, конечно. Никто, говорят, как пан бог…
— Если есть бог, ему до нас нет никакого дела. В этом я, кажется, убедился…
— Не разговаривать! — крикнул стражник.
Офицер с аксельбантами достал из сумки бумагу, передал ее Гулецкому, приподнял огарок и приказал нам встать.
Путаясь и пропуская слова, Гулецкий невнятно читал что-то по-российски; я почти ничего не понял.
— Переведите, пожалуйста, на польский язык, — попросил я.
— Чего там переводить! — ответил Гулецкий. — Вас вот, — он ткнул пальцем в сторону безногого и еще двоих, — в Сибирь на вечное поселение, остальных — в солдаты на Кавказ,
без выслуги, с лишением чинов и дворянского звания.
Безногий улыбнулся.
— Каким родился, таким и умру! — сказал я.
— Помолчи лучше, пан, — предупредил Гулецкий. — А то как бы не было хуже. И ты, пан, нечего улыбаться, — обратился он тут же к безногому. — Тебе царскую волю сообщают.
— Хуже быть уже не может, — ответил безногий. — Мой приговор равносилен медленной смерти. Не будь я инвалид — дело другое.
— Афанасий? Здесь, что ли? — крикнул Гулецкий.
— Так точно, — донеслось с печки.
— Принимайся за дело!
С печки спустился отставной солдат. Не спеша прошел в дальний угол, покопошился там, позвякал чем-то и наконец вынес молоток и кандалы.