Йыван часто раздумывал над тем, как трудно воевать безоружному солдату! С берданкой далеко не уйдешь... А как достается жителям прифронтовых земель: латышам и литовцам! Бросают все хозяйство на произвол судьбы, бегут на восток. Нет порядка, да и некому его установить. Смотреть страшно на разбитые повозки, на обезумевший скот, брошенный на произвол.
Идет война, уничтожающая все живое. Порой где-то торжественно голосит глупый петух, возвещая приход нового дня. Но дни эти не приносят людям радости. Верующие обращали взоры к небу, прося милости у бога. Но небо оставалось глухим. Мольбы ни до кого не доходили. Никого не волновало народное страдание, не смущала народная скорбь...
Русские воины все отходят и отходят в сторону Августовских лесов. Дальнобойная вражеская артиллерия бьет без промаха — снаряды долетают до армейских частей.
Раненые тщетно ждут помощи на дорогах. Умирают солдаты на полях сражений, а мирное население — по дороге на восток. Куда ни глянь — бегут люди с насиженных мест, только на ночь где-нибудь приткнутся ненадолго, чтобы передохнуть. Утро — начало нового отхода на восток.
Однажды Йывану довелось увидеть наступление вражеских шеренг. Солдаты шли, гордо выпрямившись, подтянутые, уверенные. Ни малейшего колебания — все вперед и вперед. Словно им все нипочем — ни пули, ни снаряды. Вымуштрованы, видать, как следует. Но каждый взрыв нарушает их стройные ряды. Кто-то падает, сраженный пулей. Но оставшиеся в живых, не оглядываясь, продолжают, как заведенные, шагать дальше. Своей стойкостью они стремятся посеять панику, доказать, что они несокрушимы. Немцы держат строй, хотя их шеренги на глазах редеют.
Йыван наблюдал эту организованность с душевной болью. Не оснащены так хорошо русские солдаты, не обучены. Да и кому учить? Многие командиры полегли на полях сражений. Вот командование и нашло выход из затруднений. Всех солдат-«грамотеев» начали откомандировывать в тыл, распределять по школам прапорщиков. Три-четыре месяца — и готов офицер! Из кавалерии солдат переводили в другой род войск — видно, к том была нужда.
Йывана тоже направили на учебу, но только в пехотную школу. А ему не хотелось расставаться с эскадроном. Офицер, выдавая документы, поймал недовольный взгляд Йывана, улыбнулся:
— Ну что ты нос повесил? Не огорчайся. В другие-то школы сынов дворян зачисляют. А ты, как есть, от земли мужик!..
Йывана друзья провожали сердечно. Все жалели, что уходит от них славный, незлобивый, неглупый человек. Командир эскадрона Кучевальский в благодарность за верную службу вручил ему от себя двадцать пять рублей.
— Не поминай лихом! — сказал он на прощанье. — Всех тебе благ! Хорошим ты был солдатом, смелым и находчивым.
Глава одиннадцатая
Йыван прибыл в Витебск. Там его освидетельствовали, проверили документы. Направили в Казань. Счастье Йывана невозможно представить. Он чуть было не выразил свою радость вслух. Казань — ведь это почти родные места! Он сможет побывать дома, увидеть родных, побродить по знакомым лесам. Не будет видеть этого кошмара. Ног под собой не чует — «Домой! Домой! На родину!»
Из Витебска он быстро добрался до Смоленска. Вот в Москву попасть было трудно, а миновать — невозможно. Все поезда проходят через Москву. Составы шли как бог на душу положит, расписания никакого не было. Пассажирские шли редко, все переполненные. Двери теплушек накрепко задраены — не попадешь! А что на вокзале творится! Беженцы голодные, оборванные. Их не счесть — тьма-тьмущая. И на скамьях, и на полу — все вповалку. Дети плачут, женщины в отчаянье о чем-то просят, хватают военных за полы шинелей. Солдаты сами без места. Кто-то отстал от части, раненые лежат прямо на полу. Каждый поезд осаждают, берут с боя, но без особого успеха. Много голодных, купить нечего, да и не на что. Галдеж, толкотня, беспорядок! Мученье, да и только. Есть и мертвые, их не выносят. Зловонье, мухи, нечистоты...
Увидел с перрона Йыван эшелон с солдатами, но они к своим теплушкам никого близко не допускали. Отказали и Йывану. Пользуясь затянувшейся остановкой, он разыскал служебный вагон, где едет начальство. Проник туда чудом и какому-то офицеру объяснил, что он человек военный, должен в кратчайшее время попасть к месту назначения — в Казань. Ему не отказали, но и разрешения не дали. Прорвись, мол, если сможешь. В составе едут железнодорожники и офицеры. Пустят — хорошо, откажут — пеняй на себя.
«Будь что будет!» — решил Йыван. Влез в вагон. Там — офицеры. Йыван отдал честь старшему по чину — штабс-капитану. Показал бумаги.
— Ну что ж, захватим, — сказал офицер, бегло просмотрев документы. — С передовой... Направлен в Казань, в пехотную школу.
Йыван огляделся — офицеры смотрели на него дружелюбно.
— Пусть едет! — сказал кто-то. — Не будем протестовать.
Йыван облегченно вздохнул.
— Только уж не обессудь! — улыбнулся штабс-капитан, — Устраиваться на полу придется.
— Где только воину спать не приходится! — улыбнулся Йыван. — Особенно кавалеристу. Спасибо за гостеприимство.
Йыван присел на пол, искоса оглядел всех по очереди. Строевой только штабс-капитан. Остальные интенданты. Сами не воевали, о боях знают по рассказам. Расспрашивали Йывана, где он сражался, каково настроение у солдат. На Йывана смотрели даже с некоторой завистью. В их глазах Йыван — настоящий герой, чудом оставшийся в живых.
Йыван, наверное, никогда не сможет забыть того, что видел в Смоленске на вокзале. Об этом он умолчал, но ужас железным капканом сжимал его сердце. Что же будет дальше? Что станет с детишками? Кто поможет раненым?
Его попутчики спокойно играли в карты, их, видимо, ничто не волновало. Они поделились с кавалеристом едой — хотя она была скудная: немного хлеба да консервы какие-то. Видно, и офицерам не так уж сладко приходилось во время войны. Вот только почему они едут не на фронт, а с фронта — Йыван так и не понял. Спросить не решился, а никто об этом не заговаривал. Как будто все в порядке вещей.
Через двое суток рано утром состав прибыл в Москву. Йыван очутился на Александровском вокзале. Там тоже царила неразбериха, узнать ничего невозможно. Он метался между железнодорожными кассами, устал, решил перекусить.
Подкрепившись в чайной у вокзала, где все утопало в табачном дыму, столы никто не убирал, на полу поблескивали лужи, Йыван вернулся к кассам. Тут ему повезло. Удалось оформить проездные документы. Поезд, как сказали, отправлялся в Казань в четыре часа дня. Несколько часов свободных, ничем не занятых! Что делать? Куда податься?
Йыван по Тверской улице не торопясь дошел до Кремля. По дороге любовался домами, оглядывал куда-то спешащих людей. Суета сует. А мусору, хламу всякого!.. Площади, видать, давно не убирались. Кое-где было даже свалено в огромные кучи трофейное оружие.
Обогнул Кремль, посидел в сквере — вот и пора уже возвращаться. И обратно Йыван шел пешком, однако успел к поезду. Он устроился у окна вагона. Тут соблюдался относительный порядок — народу меньше, чем ожидал Йыван.
«Осталось немного пути — доеду», — решил он про себя и, стараясь сдержать волнение, стал глядеть в окно, где по платформе метались люди с чемоданами, мешками и ящиками.
Поезд тронулся. Шел быстро, стоял на остановках недолго. В вагон никого не пускали. Дышать было легко. Быстрое движение поезда взбадривает, окрыляет. Йыван смотрел через стекло на пробегающие мимо леса, дома, реки, озера, поля. Они напоминали Йывану родину.
Познакомился со спутниками. Им кое-что рассказал, послушал об их жизни. Невольно стал соучастником чужого горя, разделил с кем-то радость. У каждого — своя забота, каждого куда-то гонит судьба. Вслушивался Йыван в разговоры и опять размышлял о том, сколько же в мире несправедливости!