— Папа, смотри, к нам кто-то едет, — взволновалась Зайга.
— Никак, полиция? Что ей здесь нужно? — Волнение Зайги передалось и Мартыню.
Два полицейских с нагайками в руках подъехали к забору. Один совсем молоденький, другой постарше. Но у обоих лица недовольные, глаза злые.
— Дед, ты тут никого из посторонних не видел? — строго спросил молодой.
— А у нас тут посторонних не бывает. Живем далеко от города. Места тихие. Чего здесь чужим людям делать-то? — На простодушном лице Мартыня не было и тени волнения, но душа трепетала: «Уж не Яниса ли ищут? Скоро год, как он ушел из дома, а вестей от него нет и нет. Где он? Что с ним? Может, он где-то здесь поблизости?»
Полицейские пошарили глазами вокруг, чертыхнулись, повернули коней и помчались вскачь. Дядюшка Мартынь оторопело смотрел им вслед, а Зайга будто приросла к земле от страха.
— А ты молодец, Мартынь, не испугался, — неожиданно вылезая из-за сваленных во дворе дров, сказал Ян Алексеевич, школьный учитель, давнишний знакомый дядюшки. Мартынь знал, что учитель был ярым противником русского царя и чиновников. Ругал их на чем свет стоит. Говаривал, что они приведут Россию к гибели. Но других дел за Яном Алексеевичем не замечал.
— А ты что, Ян, в дрова-то залез? Тебя, что ли, разыскивают, — облегченно вздохнув, Мартынь удивленно посмотрел на учителя.
— Эти ищейки сейчас всех подозрительных вынюхивают, — спокойно ответил Ян Алексеевич, усаживаясь на дрова. — Три дня назад в городе на заводе был митинг, проводили его большевики. Народ агитировали против царя и войны. Вот полиция и разыскивает зачинщиков.
— А ты откуда знаешь? — сощурил глаза дядюшка Мартынь.
— Как ты думаешь, почему я у тебя в дровах прячусь? — вопросом на вопрос ответил учитель.
— Откуда мне знать? Может, на старости лет решил в прятки поиграть, — лукаво улыбнулся Мартынь.
— Садись рядом, старая твоя голова. Я расскажу тебе, о чем говорили большевики.
И Ян Алексеевич поведал обо всем, что слышал на митинге. Нет на свете ничего страшнее войны, тем более войны несправедливой. Царское правительство ввязалось в эту бойню, совсем не думая о последствиях. Ведь враг не несет в подарок хлеба, вин и заморских фруктов. Потчует снарядами и пулями. Где пройдут бои, там голод, разруха, смерть. А этого и в самой России предостаточно.
Война — ад, кромешный ад: пролитая кровь обильно пропитывает землю, на поле брани нет места для добра, там люди убивают друг друга. Все стирает война с лица земли. Вчера здесь была деревня, а нынче пустошь. На месте шумного города — тлен и развалины. Гибнет все живое: человек и зверь, птица и мотылек, цветы и деревья — все рушится, превращается в прах. Только могильные холмы вырастают там, где бушевала война. Привыкнуть к ней нельзя. Она сжигает душу, внушает зло, рождает ненависть, сеет ужас. С поля боя бегут многие солдаты — не желают воевать. В армии полным ходом идет агитация, чтобы повернуть оружие против тех, кто посылает людей на гибель. Распространяются листовки, где ругают помещиков, капиталистов и самого царя.
Из родных мест на фронт приходят вести, что дома ждут, не дождутся своего кормильца — сына, мужа, брата. Богатеи все к рукам прибрали, дыхнуть не дают. Когда же кончатся эти муки? Сколько же терпеть вынужден народ? Ведь ему никакого житья не стало.
А по пыльным дорогам все дальше от дома шагают и шагают сотни, тысячи мужчин. Что их ждет? Никто равнодушно смотреть не может на юные, хмурые лица, на ясные глаза, которые могут померкнуть, на стройные тела, которым, может, суждено скоро покоиться в земле... Вот и призывают большевики положить конец этому кошмару.
— Ох, нужен, нужен Лачплесис, — озабоченно произнес Мартынь. — Да где же он? Что-то не видно, не слышно.
— Лачплесис есть, Мартынь, — уверенно заявляет учитель.
Старик махнул рукой.
— Не говорил бы ты лишнего!
— А я говорю — есть, — настаивал Ян Алексеевич.
— Во сне ты его видел, что ли?
— Почему во сне? Наяву. Так же, как тебя сейчас. А почему ты не веришь?
— Да где ты мог его видеть, может, скажешь?
— На съезде социал-демократов.
Дядюшка Мартынь от души расхохотался:
— А ты чего там делал, на съезде-то?
— Как говорится, уму-разуму набирался, — добродушно ответил Ян Алексеевич. — Что ты, Мартынь, думаешь, Лачплесис по сей день сражается с черным рыцарем? — учитель заглянул в самые глаза Мартыня. — Он давно с ним покончил! Знай это... Мне посчастливилось увидеть другого Лачплесиса. На съезде. Он сильнее и умнее нашего во сто крат. Трудно обо всем рассказать простыми словами. Он — Лачплесис всех угнетенных народов. Родом с Волги. Есть такая великая русская река. Да ты ведь знаешь... Он задумал для всего российского народа добиться счастливой жизни: сбросить царя, разогнать помещиков. Богатства страны будут принадлежать народу. Всех, кто живет чужим трудом, заставят работать. Угнетенный обретет свободу, каждый станет хозяином своей судьбы. И земли, и леса, и реки, и озера — словом, все будет народное... Имя тому Лачплесису — Ленин. Владимир Ильич Ленин...
Дядюшка Мартынь не перебивая слушал Яна Алексеевича.
Теперь заговорил он:
— Мне ясно, — Он улыбнулся. — Я тоже кое-что слышал... И не зря, видать, говорится в народе, что наши древние боги поднялись против наших исконных врагов — потомков крестоносцев... Понимаю, понимаю, Ян, что это легенды. А в жизни, видать, и враги почуяли силу нового всемогущего русского Лачплесиса.
— Все мы сейчас связываем свои надежды с Лениным...
Дядюшка Мартынь поерзал на бревнах.
— Чего уж тут скрывать? Ведь все помалкивают, но давай говорить начистоту, кто не слышал о Ленине?!
Друзья еще немного поговорили, и Ян Алексеевич распрощался со старым приятелем. Оставаться на хуторе учителю было рискованно. А старый Мартынь, продолжая сидеть на дровах, все размышлял над тем, что только сейчас услышал от Яна.
Бои шли верстах в четырех от хутора. Дядюшка Мартынь, тетушка Марианна, Зайга вслушивались в страшные, будто бы приближающиеся звуки, но уходить на восток не пожелали. Остались дома... Дядюшка Мартынь мог гордиться своими женщинами. Обе они — и жена и дочь — не плакали, не кричали, старались не выражать своего горя вслух. Они мало говорили между собой, но понимали друг друга с полуслова.
Вдруг гром сражения стал заметно стихать. «Неужели поворот?» — надеялся каждый, но говорить громко опасались, только переглядывались. Видно, враг потерял много сил — приостановил наступление. Изуродованная, многострадальная земля, три дня и три ночи сжигаемая огнем, больше не дрожала от взрывов. Над ней растекалась звенящая тишина.
На затихшее поле боя собрались жители близлежащих хуторов. Раненых уносили. Ходят, всматриваются в убитых, ищут — нет ли своих. Да как узнать своего среди сотен изуродованных трупов!..
Дядюшка Мартынь с женой и дочкой бродят по полю вместе со всеми.
— Жить должен наш Янис! — сказала тетушка Марианна.
— Он будет жить, — твердо заявила Зайга.
Тетушка Марианна взглянула на дочь.
— Умереть не должен...
— Сколько убитых! — бормотал дядюшка Мартынь. — Сколько пролито крови! Трудно представить...
— Их скоро зароют, — сказала тетушка Марианна. — Ничего им теперь не надо.
— А они-то нужны, нужны живые! — почти выкрикнула Зайга. — Нужны матерям, отцам, женам, братьям, сестрам, детям, нужны, как нам нужен наш Янис...
Прошло несколько дней. И дядюшка Мартынь стал понемногу приходить в себя от пережитого потрясения, и на душе вроде полегчало. Нет уже того напряжения, как в те дни, когда доносился гром войны. Тетушка Марианна и Зайга хлопочут по дому.
А Мартынь ходит по двору, проверяет, все ли на местах, будто отлучался надолго. Но в хозяйстве полный порядок. А тревога, смутная, неясная, все же не покидала его. И не только страх за Яниса, будто что-то мешает старику или чего-то не хватает. Иногда в душе поднималась такая тоска, что все валилось из рук. И он топтался без толку, разыскивая то, чего и не терял вовсе. И вдруг взглянул на сосну.