— Перке юмо, — повторил Йыван. — Он главный бог. Его очень почитают в народе, о Перке юмо у нас знает каждый.
— И он у нас такой же, — улыбнулся дядюшка Мартынь. — Только перконсом зовут.
— Интересно, — Йыван тоже заулыбался. — Вы говорите Перконс, а мы перке юмо.
— Нравится? — спросил старик.
— Нравится.
— Коли нравится, дарю. Покажешь, когда вернешься в свой край, своим друзьям. Далеко от нас ваши земли, а вот, повторяю, сказания у нас очень схожи.
Йыван осторожно взял деревянную игрушку.
— Спасибо за подарок, дядюшка Мартынь. Спасибо за любовь.
«Как быть? Что делать? — размышлял Йыван ночью. — Говорю я с дядюшкой Мартынем, но все что-то не о том. Знает ли он, что народ — весь народ — недоволен тем, что творится кругом. Что солдатам обрыдла эта никому не нужная война. Что в деревнях — у нас, по крайней мере, — богачи все захватывают себе, а беднота ведет жалкую жизнь. Нищета... Порой голод... Бесправие...» Так хотелось Йывану известить родных Яниса о том, что их сын с большевиками связан, что он где-то за свободу бьется. Но как поговорить об этом с отцом Зайги? Поймет ли?
А дядюшку Мартына мучила мысль: «Знает ли Йыван, что есть еще русский Лачплесис, о котором говорил учитель? Если знает, почему молчит? Пересказывает сны и сказки, а о главном помалкивает. Ведь он был в большом мире и не мог не слышать о живом Лачплесисе. Почему-то в своей тетрадке ни разу не упомянул...»
...Северный ветер сорвал с деревьев зеленый, пышный наряд. Погибли цветы, на траве густым слоем лежал иней. Наконец землю покрыл белый пушистый снег. Теперь далеко до тепла. Порой кружит метель, разбрасывая белые хлопья, а мороз сковывает землю все крепче, все круче. На смену декабрю пришел январь. Йыван увереннее передвигался на костылях по комнатам, потом дядюшка Мартынь заменил ему костыли палкой. Дни шли в разговорах о стихающей войне, о будущей весне. Только все, и Йыван, и семья дядюшки Мартына, избегали называть имя Яниса.
Однажды, когда немножко отпустил мороз, но еще свирепствовал ветер, а с неба сыпался колкий снег, в дом к дядюшке Мартыню нежданно заявился Ян Алексеевич.
— О боже! Ты откуда взялся? Давненько тебя видно не было. Ну, заходи, заходи, — Мартынь приветливо встретил гостя.
— Я принес тебе радостную весть, — сказал учитель. — Читай...
Дядюшка Мартынь взял бумагу.
— Манифест Российской социал-демократической партии ко всем народам России! — прочел он вслух.
— Царя свергли! — перебил его Ян Алексеевич. — Власть перешла в руки Временного правительства. Ну, читай, читай...
— Да как к тебе эта бумага попала? — удивился дядюшка Мартынь.
— Выходит, не напрасно бродил я по свету столько времени, — усмехнулся учитель. — Не спрашивай — кто и откуда, ты читай... А ты утверждал — нет Лачплесиса! Есть он.
Дядюшка Мартынь, надев очки, пробежал глазами строчки. Бумага шелестела в его дрожащих руках.
Глава тринадцатая
Кирилл Иваныч давно исчез из этих мест, а куда — никто толком сказать не мог. Говорили, что дядюшка Тойгизя должен знать об этом, но тот помалкивал. Только давал всем дельные советы.
Дядюшка Тойгизя и раньше знал многое. А теперь и подавно слыл знатоком. К нему в дом приходили люди, которые приносили такие вести, о чем другие и не слыхивали. Он был твердо уверен; война принесла марийцам, как и всем народам России, много горя.
Из края забрали в солдаты почти всех мужчин. Хозяйство вели женщины, дети и старики — для них это был непосильный труд. Вокруг появилось много пустующей земли, и на ней теперь рос бурьян. Не было возможности вовремя вспахать, засеять, да и семян не оставалось — все зерно шло в пищу: голод одолевал крестьянские семьи.
Лошадей уводили насильно — они были нужны армии. Во внимание не принимали, есть ли лошадь в хозяйстве или нет. Если нет, купишь. Заплатишь хозяину десять рублей за лошадь и на ней же явишься по вызову. Деревня осталась без тягловой силы.
Да и весь остальной скот власти угоняли на нужды фронта. Живи, как хочешь! В редких хозяйствах остался хлеб и скот. И несчастья, и трудная жизнь шли на пользу богатым — они наживались на горестях неимущих.
Крестьяне бросали насиженные гнезда и шли куда глаза глядят. Только немногих Мигыта нанял на завод и от зари до зари заставлял работать, за кусок хлеба вынимая всю душу. Да и другие предприниматели пользовались подешевевшей рабочей силой.
Крестьянину ничего не достается даром. Бесплатно он не может даже привезти домой дров. А лес ему нужен не только для тепла, ему нужны доски в хозяйстве — дома-то деревянные и требуют то здесь, то там ремонта.
На стыке между Ветлугой и Волгой стало очень плохо с бревнами, досками и тесом, хотя леса там шумели по-прежнему. Они целиком перешли в руки промышленников. Иной хозяин ничего не оставляет после вырубки, все подбирает, все переводит в деньги. И Мигыта не отставал от остальных. Даже обрезки увозили на его завод.
Народ начал понемногу поднимать голову. Крестьяне принялись самовольно рубить леса. Какие там крестьяне?! Мужчины-то почти все были на фронте. За дело принялись женщины да дряхлые старики.
Солдатки из деревни Тумер, чьи мужья несколько лет назад горой встали на защиту священной дубовой рощи, и вовсе осмелели. Напропалую рубили деревья, отвозили бревна домой, дети собирали хворост. Прибывшие в деревню стражники оказались не в силах помешать крестьянам, пытавшимся хоть немного облегчить жизнь своих семей. А одного из лесников Мигыты, вставшего на защиту добра своего хозяина, чуть не убили.
В деревне Мигыты творилось невообразимое — кулаки и богатеи, откупившиеся от фронта, стали делить меж собой лучшие земли, принадлежавшие общине. А закоперщиком оказался отец Мигыты — Каврий. К нему присоединился его зять, Янлык Андрей, и Красноголовый Полат.
По их вызову из Царевококшайска прибыл землемер. Приступили к дележу. Крестьяне негодовали, сопротивлялись, женщины и старики тревожились.
— Что это такое, а? Что делается?! — возмущались солдатки. — Наши мужья на фронте бьются, а эти землю делят!
Жена Федора Кузнеца, тетушка Ониса, потихоньку поднялась на колокольню и давай трезвонить во все колокола. Все, заслышав набат, сбегаются к церкви. Батюшка в тревоге пытается помешать. Но и он отступает перед женщинами. Какие-то озорницы схватили его за длинные волосы и не дают шагу шагнуть.
Кричит батюшка в гневе, пугает прихожан. На его протест никто внимания не обращает.
— Бога побойтесь! — взывает священник, тряся головой.
— Тебя самого бог покарает! — пообещала женщина из толпы.
Сбежалась вся деревня — и стар и мал. Набат прекратился.
— Сельчане, что вы стоите как истуканы? — крикнула тетушка Ониса, спустившись с колокольни. — Мужья и сыновья ваши, как и мой Федор, на фронте! А другие уже сложили головы за царя-батюшку. Остались мы и без лошадей, и без окота, и без хлеба! Все у нас забрали и вывезли. Пора бы и обожраться. Теперь наши земли делят меж собой! Что это такое, а?! С сумой идти?
— И то правда, не умирать же нам с голоду! — послышался звонкий женский выкрик. — Молодец, тетушка Ониса! Чего же это мы, бабоньки, издеваться над собой позволяем?
Голоса слились в едином возмущенном крике.
— Не отдадим мы свои земли!
— Коль решили не отдавать, пошли! — призывала Ониса. — Ну, что я говорю, пошли! За топоры беритесь!
Поднялся шум, все что-то кричали. Женщины схватили вилы, грабли и, громко голося, двинулись в поле. Вместе со всеми шагали мать и сестра Йывана. И Пиалче держалась возле.
Вот они прошли деревню. Шагали сплоченно, и сколько ненависти выражали их лица! Ни одна женщина не оставалась равнодушной. Злость сказывалась и в резких движениях. Попадись на дороге Каврий — разорвут! Крестьянки издали увидели небольшую группу людей, стоявших посреди поля.
— Вот они, ироды! — крикнула Ониса.