Крик ее подхватили другие:
— Мироеды!
Они бросились вперед, размахивая граблями и топорами. Старики мало-помалу отставали и издали наблюдали за расшумевшимися, взбунтовавшимися женщинами. Все, кто был на поле, с удивлением глядели на приближающихся разъяренных крестьянок. Понимая, что дело оборачивается худо, землемер бросился к тарантасу. Кучер тронул лошадей, и землемера как ветром сдуло.
— Куда вы?! — кричал вслед становой пристав. — Пока я тут, не посмеют нарушить порядок!
Но его слова повисли в облаке густой дорожной пыли. А толпа все наступала. Не очень-то уверенно чувствовали себя деревенские богачи — наоборот, встревожились. Да и нельзя было не испугаться, ведь разъяренная толпа все могла смести на своем пути. Грабли, вилы, топоры угрожающе поблескивали в руках женщин.
Пристав нервно подергивал плечами. Он изо всех сил старался казаться невозмутимым, но скрыть страха не смог — лицо его исказилось.
Красноголовый Полат стал багровым, щеки его слились с цветом волос. Каврий, наоборот, побледнел, как гриб на солнце. Зять его пятился назад, видно, он только выбирал удобную минуту, чтобы сбежать. Один Янлык Андрей оставался спокойным, он впился глазами в надвигающуюся толпу, и было видно, что он люто зол и отступать не собирается.
Пристав во что бы то ни стало хотел удержать богачей от бегства.
— Сейчас мы их усмирим! — воскликнул он не совсем уверенно.
Толпа словно ураган устремилась вперед, настойчиво и смело. Каждого, наблюдавшего это шествие, охватывал страх. Пристав собрал свои последние силы. Поборов испуг и волнение, он медленно двинулся наперерез крестьянкам.
— Остановитесь! — крикнул он. — Ни шагу дальше!
Но его слова только подлили масла в огонь. Толпа наступала столь же решительно, как раньше. И пристав невольно попятился. Богачи топтались на месте. Тетушка Ониса выскочила вперед.
— Умрем, а землю не отдадим! — крикнула она, потрясая топором.
— Всех перебьем! — поддержали ее из толпы.
— Убьют, пожалуй! — растерянно пробормотал кто-то из богачей.
Они дрогнули и бросились бежать прочь. Пристав хотел что-то оказать, но передумал и помчался за ними.
— Дармоеды!
— Кровопийцы!
Женщины остановились, несколько поуспокоились, осмотрелись. Тетушка Ониса с трудом подняла приготовленный столб для межи, взвалила его на плечи и бросила в глубокий овраг, заросший кустарником. Женщины молча наблюдали за ней — чувствовали, что на сей раз передел земли не удался. Но надолго ли? Они разошлись, а богачи решили действовать. Вместе со становым приставом они прямо с поля уехали в Царевококшайск.
Спустя недели две в деревню Нурвел прибыла конная и пешая стража, всего человек тридцать. Принялись ходить по дворам, чтобы узнать, кто зачинщик бунта. Но выяснить им ничего не удалось. Женщины отшучивались или помалкивали.
Вдруг снова зазвонил церковный колокол. На этот раз батюшка даже не сопротивлялся: дал волю озлобленным крестьянкам.
Народ снова сбежался к церкви. И на этот раз командовала тетушка Ониса.
— А ну, помолчите! — распорядилась она. — Слушайте! Снова богачи в поле, снова приступили они к дележу земли. Теперь они уж пустят в ход силу. Недаром стражников нагнали.
— Не отдадим земли! — громче всех раздался голос сестры Йывана.
— Не отдадим! — подхватили другие.
Женщины снова всей деревней двинулись в поле, прихватив топоры и вилы. Стражники, оставшиеся соблюдать порядок, пытались преградить путь. Старший по чину строго распорядился:
— Не мешайте работать землемеру!
— Разойдитесь по-доброму! — пытались уговорить их другие.
Но крестьянки шли напролом, не обращая внимания на угрозы и оружие. До схватки было недалеко. Старший стражник, посылая на головы очумелых баб проклятья, выхватил пистолет.
— Всех перестреляем! — пригрозил он.
Тетушка Ониса отчаянно схватила его за руку.
— Ты в нас стрелять хочешь?! — возмутилась она. — Враги убивают мужей и сыновей наших, а вы нас стрелять собираетесь? А ну, бабы, беритесь за дело!
Женщины, размахивая топорами, налетели на стражников. Те пытались стрелять вверх, но в лавине криков эти выстрелы никто не услышал. Завязалась драка. Богатеи не ожидали такой одержимости от баб — струсили малость и оставили поле боя. Стражники стрелять больше не решались, да и драться опасались.
К жительницам Нурвела присоединились крестьянки из других деревень. Толпа собралась огромная. На этот раз и старики приковыляли на поле. Каврий и другие словно в рот воды набрали, ни с кем не обсуждали события. Все будто надолго успокоилось. Но на этом не кончилось.
Несколько дней спустя зять Каврия взялся собирать зерно и домашний окот для нужд армии. Разные люди есть на свете. Иной крестьянин, чей сын или брат на фронте, все отдаст ради победы. Мать Йывана, например, добровольно сдала последнюю овцу.
— Может, сыну попадет хоть кусочек баранины!
Помогать зятю взялся и Каврий. И как всегда хитрил. Зайдет в избу, разговор начинает издалека, осторожно. Вспомнит сначала о доблестном русском воинстве, как оно храбро сражается. Сулит быструю победу.
— Вот я, к примеру, — начинает он, — с газетой не расстаюсь. Читаю все о войне. Нужно помогать нашим славным воинам, они бьются с ярым врагом за землю нашу.
Слушали Каврия всегда внимательно, говорил он складно, и слова его принимали за чистую монету. С тем же Каврий заявился и к тетушке Овыче, матери Йывана. Оксий дома не было.
— Вчера я читал в газете об одном нашем русском батальоне, который сражается на земле Балтики, — сказал он, потихоньку осматривая избу. — В латышском крае. Героически сражается тот батальон. Город твердо удерживает в руках. Никак не могут враги его захватить. Находят у стен себе могилы. И царю нашему батюшке честно служат солдаты...
— И мой сын, может, в тех же краях, — говорит тетушка Овыча. — Я то прошлый раз последнюю овечку ради него отдала.
— Все может быть, — сочувственно вздыхает Каврий. — И твой сын, а может, и муж Пиалче. Небось сам царь-батюшка восхищается их подвигами. Храбрые солдаты. Пусть бьют ненавистного врага. А мы по силе возможности будем им помогать. Да, надо им помогать, иначе нельзя. Бедняжки терпят и голод и холод. Ничего не скажешь, война! Мы-то здесь как-нибудь перетерпим, а им там каково? И народ об этом знает. Последнее, можно сказать, отдает... Я это лишь к слову говорю. Сама понимаешь, решать самой надо. Может, чем еще облегчишь жизнь сыну?
Где воюют Йыван и Янис, он не знал, все врал по вдохновению. Каврий всем говорил одно и то же, только подставлял другие имена, в зависимости от того, в какую избу заходил. Солдатскую мать убедить и заставить поверить — дело не хитрое. Умей лишь задеть в ее душе больное место — в огонь и в воду пойдет. Все сделает.
И тетушка Овыча после ухода гостя еще больше пригорюнилась.
— Окся, доченька, — завела она разговор, когда та прибежала домой. — Мы-то здесь живем, хлеб едим. А Йыван наш на фронте. Трудно ему. Голодает.
— А как мы можем помочь? Ведь овец уже отдали. Да и не попадет ничего нашему Йывану. Поверь уж мне.
— Телку, может, отдадим в казну?.. — не слушая возражений дочери, говорила тетушка Овыча.
— Сама, мама, знаешь, что делать. Я в твои дела не буду вмешиваться. Обидишься еще. Поступай, как душа тебе подсказывает. А я бы телки не отдавала...
— А брат-то?..
— А что брат? Думаешь, дойдет до него наша телка?..
Всю ночь размышляла тетушка Овыча над словами Каврия. «Отдать телушку или не отдавать?» — мучила ее мысль. Напоследок решила — прав Каврий, а не Оксий.
С восходом солнца тетушка Овыча повела телку в город. Идет, огорчается. Временами и Каврия поносит, и себя поругивает. «Ну чего уж тут! Сын в солдатах, а мне телку жаль...» А самой расставаться с телушкой тяжело. «Из нее корова вырастет... Молоко будет, масло. Оксий у меня худая — кожа да кости. А маленькая Пиалче? Кашу на воде придется варить. Может, зря я ее веду?» Всю дорогу мается тетушка Овыча. Вот и животина на нее жалобно смотрит. Ну, кто посоветует, что делать?!