— Янис так назвал дочку. Латышское оно. А по-нашему, Пиалче.
— Значит, и ты — Пиалче, и твоя дочь — Пиалче?
— А что Вас удивляет?
— Да нет, не удивляет... Почему одинаково?
Мигыта встал со стула, бросил папиросу в лохань, подошел к спящей малышке, приоткрыл покрывало, улыбнулся.
— Пусть спит, не трогайте ее, — сказала Пиалче.
— Не тревожься, дорогая, ей я ничего дурного не сделаю. Вот покрывало поправил, чтобы ей хорошо дышалось. Пусть себе спит! Говорят, ребенок растет во сне.
— Если бы ребенку нужен был только сон, было бы легче его вырастить! — сказала Пиалче.
— Понимаю, тебе одной трудно с ребенком. Но, думается, есть выход. Я бы тебе помог.
— Я уж сама, Мигыта Гаврилыч, подниму ее на ноги! Как-нибудь обойдусь без посторонней помощи.
— Зря ты так говоришь, я очень люблю детей. Были бы они у меня, на руках бы носил... Я вообще людей люблю.
«На руках бы носил... Ну и хитер, — подумала Пиалче. Сразу сжалось сердце. — Если бы ты любил людей, не погубил бы Сандай — ведь ей чуть больше шестнадцати было. А разве ты только Сандай довел до смерти, разве только ее сделал несчастной? Почти все твои прислуги тобой осрамлены! И Анюта чуть не покончила с собой. А скольких разорил ты? И сейчас, душегуб, о своей любви к детям болтаешь...»
— Ей-богу, носил бы на руках, — снова повторил Мигыта.
— Как же у Вас язык поворачивается, Мигыта Гаврилыч, говорить о любви к детям! — неожиданно вырвалось у Пиалче.
— А что, неправда?..
— По-моему, неправда...
— Ошибаешься, дорогая. Я детей люблю...
Мигыта прочитал мысли Пиалче, но виду не подал. Он продолжал показывать свою нежность к ребенку.
Обычно, если кто-нибудь смотрит на спящего ребенка, он обязательно пошевелится или проснется. И маленькая Лайма тоже забеспокоилась. Подняла ручку к глазам, принялась тереть веки. Открыла глазки, с удивлением посмотрела на незнакомого. Внимательно, даже не мигая. Была очень недовольна — сморщила личико.
Пиалче подошла к люльке, откинула одеяльце, взяла дочурку на руки.
— Вылитая мать, — подобострастно сказал Мигыта.
— Я же ее родила, — резко вымолвила Пиалче, опускаясь на стул. — На кого же быть ребенку похожим?!
— Очень хорошенькая, но жалеть ее надо, — озабоченно проговорил Мигыта.
Пиалче рассердилась:
— Это еще почему?
— Сиротка она, несчастная.
— Как это — сиротка? — вспыхнула молодая женщина. — Откуда Вы взяли?! «Может, с Янисом что случилось?» — вдруг промелькнула мысль.
— Отец же в Советах. Как не быть малютке сироткой!..
Пиалче облегченно вздохнула. Значит, жив и здоров, раз в Советах. И, может, скоро вернется.
— Жизнь уладится, и наш папа будет дома, — глядя на дочку, вымолвила Пиалче.
Митыта насмешливо улыбнулся.
— Теперь он сюда не вернется! Бежать ему придется как зайцу. Говорю совершенно точно: Советам скоро будет каюк. А при другой власти ему тут не жить. Хочешь, не хочешь, вдовушкой останешься век вековать. Чем так жить и мучиться, вышла бы лучше за меня замуж, — неожиданно предложил Мигыта. Он коршуном наклонился над Пиалче, дышал ей прямо в лицо. — Всему моему добру хозяйкой станешь. Без горя, без муки будешь жить. Ни в чем нужды не знать. Я давно о тебе думаю. Не зря же после всеобщего моления в гости к себе пригласил, аль не помнишь? Тогда еще решил на тебе жениться. Пойми, я богато живу, всего у меня вдоволь. Одеваться будешь, как царица, есть-пить на золоте, серебре. Барыней станешь. Будете обе счастливы: ты и маленькая Пиалче. Забудь своего Яниса. Слышишь, забудь! Какой толк от него? Ну, скажи, что хорошего он может для вас сделать? Пойми, от него польза, как от козла молока.
Пиалче молчала, словно громом пораженная, еле сдерживалась, чтобы не обругать Мигыту. Ей не хотелось явной ссоры, но в душе поднималось презрение и ненависть к этому негодяю. Пиалче внутренне собралась, поднялась со стула, положила Лайму в кроватку.
— Мигыта Гаврилыч, не накликай на себя греха! — вдруг перешла на «ты» Пиалче.
— Милая ты моя! Золото мое, красное солнышко, никакого греха не будет. Поверь мне. Я люблю тебя. Давно люблю.
— А ежели я не люблю? — спросила Пиалче.
— Ничего это не значит! Лишь бы я тебя любил. Больше ничего не надо. Со временем и ты полюбишь меня...
Мигыта схватил Пиалче за плечи. Молодая женщина пыталась вырваться.
— Отойди, Мигыта Гаврилыч! Хуже будет!
— Что ты, что ты, миленькая!
— Отойди, говорят тебе! — громко крикнула она.
Мигыта не отпускал Пиалче.
— Люблю тебя!
— Отойди, я кричать стану! Отойди, изверг!
Пиалче так толкнула Мигыту, что он отлетел в угол комнаты, не удержался и упал. Внезапно открылась дверь, в избу вошли Оксий и Овыча. Обе с недоумением глядели на поднимающегося с полу Мигыту.
— Ну, погоди же! — вырвалось у Мигыты. — Плясать ты будешь передо мной, сапоги целовать заставлю, мерзавка.
Мигыта поднялся и, больше не произнеся ни слова, вышел из избы, громко хлопнув дверью.
Глава четырнадцатая
Летним днём 1918 года все жители Нурвела сбежались на церковную площадь: колокол гудел во всю мощь. Как обычно, председатель сельского Совета Федор Кузнец открыл собрание. Рядом с ним за столом сидели несколько незнакомых людей.
— Дорогие товарищи! — заговорил Федор, когда установилась тишина. — Знакомьтесь. Это, товарищи, продотряд. Он прибыл к нам из Козьмодемьянска, с правобережья Волги. Цель его — собрать у нас хлеб для армии. По стране созданы такие группы, и мы должны помочь. Наши братья, дети, отцы сражаются со старым режимом... А мы с вами выращиваем хлеб. Лишь от нас может получить армия помощь. Хлеб — основа нашей жизни. А где его найти? У страны нет запасов зерна. Многолетняя, изнурительная война уничтожила все запасы. Мы понимаем, что старое рушится, создается новая жизнь. И мы, мы должны поддержать ее.
— Мы за новую власть! — закричали мужики.
— Мы в кольце, — продолжал Федор Кузнец. — На нашу молодую республику напали немцы. Высадились с моря в Мурманске войска Антанты, во Владивостоке бесчинствуют японские части. На Дону, на юге Урала, наконец, в Сибири поднялись контрреволюционные силы, — Федор откашлялся. — Чехословацкий корпус захватывает хлебные края — Урал, Поволжье. Вы все слышите меня, товарищи?
Полное молчание было ответом...
— Говори, говори дальше! — раздался одинокий голос.
— Так вот! Пожар войны бушует по всей матушке России. Бои идут и на Волге. Симбирск пал. Враги стремятся к Казани. Но туда подтягиваются части Красной Армии. Настали трудные дни для молодой республики. Мало оружия. Но тут мы помочь не можем. Это дело рабочих-оружейников. А мы должны помочь хлебом... Должны! — Он вскинул руку.
Крестьяне дружно захлопали. Федор Кузнец предоставил слово красному командиру, прибывшему с продовольственным отрядом. Гость подробно рассказал об Октябрьской революции, о том, что она несет трудящимся. Его подробно расспрашивали о жизни рабочих, о Владимире Ильиче Ленине, имя которого давно было у всех на устах.
Жители Нурвела слушали заинтересованно, перебивали рассказчика вопросами. Он охотно отвечал. Федор Кузнец предложил собравшимся выступить. Внезапно слово попросил Каврий.
— Надобно нам новой власти помочь, — вдруг начал он. — Мы это понимаем. Но я скажу о себе. Все вы знаете, земли мои были законные. Ты отнял их у меня, Федор. Беднякам отдал. Теперь все знают, у меня земли мало. Все мы сравнялись — и бывшие богатые, и бывшие бедные. У меня земли лишь то, что на душу полагается. Засеял я ее. Полностью еще не убрал. А урожай, прямо скажу, не радует. Подтвердите, соседи, я обманываю или правду говорю?
Все зашумели:
— Правду говоришь!
— Слышишь, Федор, я правду говорю, — Каврий повернулся к народу, посмотрел. Убедившись, что его все слушают внимательно, снова продолжил: — Вновь я вынужден повторить, что выход зерна средний.
С места спросил его Федор:
— Что ты хочешь этим сказать?
Каврий прищурился.