Я не переставал дивиться совершенно новым, ярким ощущениям, каких я никогда не испытывал прежде, и четкости воспоминаний юноши, которые казались мне настолько реальными, что я будто бы сам их переживал. Когда я вернусь в свое тело, обязательно изучу эту потрясающую возможность переселения как можно подробнее.
Пару раз в избе появлялся Осип, а однажды и Багговут привозил лекарства, но тогда я был в бреду, и, возможно, барон мне лишь привиделся. Голод — еще один отвратительный побочный эффект смертного тела. Мы тоже могли есть еду смертных и ощущать ее вкус, но никогда не испытывали голода, для нас она не была жизненно необходимой. Знали бы смертные, что заточение их в немощных телах куда страшнее ада, которого они так боятся. Но Томилка регулярно заставлял меня есть отвратительный суп и поил какими-то снадобьями, приговаривая, что «это его бабка-знахарка научила» и что «они обязательно помогут». А потом читал молитву за мое здоровье — правда, почему-то Перуну, хотя о здоровье лучше было просить Даждьбога, но я не стал мешать мужику, пусть читает. Объяснять ему нашу иерархию и обязанности у меня не было сил. Да и может хоть тогда кто-то из моих братьев объявиться на его молитвы. Меня тревожило почему смертные теперь так мало знают о нас? Я пытался разобраться в воспоминаниях Ильи, но похоже он мало верил в наше существование. И я нашел лишь несколько сказаний о богах-покровителях Ордена Дня и Ордена Ночи. Тут смертные ничего не напутали: трое братьев действительно отвечали за день, а трое — за ночь. Меня очень задело то обстоятельство, что в этих легендах ни разу не упоминался я. Признаюсь, раньше мне было все равно, что думают или знают обо мне смертные, но теперь почему-то это ужасно раздражало.
Я не понимал, почему это вдруг стало важным, ведь я никогда особенно не любил смертных — не так, как их любили мои братья. Я опасался их, а они опасались меня и порой даже боялись звать по имени. Меня просили о помощи очень редко, хотя я всегда помогал, не оставляя ни одну молитву без ответа, о чем бы они ни просили.
Я звал своих братьев каждую ночь, но никто так и не появился. Неужели люди навредили им? Теперь ведь смертные обладали силой богов. Нет, этого просто не могло произойти. Братья, наверное, просто шутят, пытаясь наказать меня за какую-то проказу.
На шестой день я все еще лежал в избе, больной и слабый, но чувствовал себя уже гораздо лучше. Палашка, сестра Томилки, жившая в соседней избе, накормила меня пирогами с капустой. Они оказались такими вкусными по сравнению с отвратительным варевом Томилки, и я был так голоден, что съел все, что она принесла. А ягодный чай с медом был еще восхитительнее. Покончив с ним, я сделал неожиданный вывод, что не все в жизни смертных было отвратительным.
За окном валил снег, и дети играли, бросая друг в друга снежки. Как только мои физические недуги немного отступили, меня поглотили душевные. Мне стало грустно. Поистине, отвратительно быть смертным. Оказалось, что Илья, чьи эмоции я теперь ощущал в полной мере, слишком много переживал обо всем на свете: о хозяйстве, о том, что у него мало опыта в таких делах, о том, как выдать сестру замуж, как найти врача для матери, как справиться со службой в армии. А еще на его плечах лежала большая ответственность из-за дарованной ему силы.
Он даже переживал из-за Катеньки, единственной, кто дарил ему радость и покой. Он хотел сделать ей предложение, но боялся, что она откажет. «Идиот», — думал я. Судя по их письмам, разговорам и краснеющим щекам девушки, она была влюблена в него не меньше, чем он в нее. Юноша беспокоился напрасно. Но даже несмотря на мое хладнокровие и объективный взгляд на земные, казалось бы, бессмысленные для меня вещи, я не мог перестать волноваться, как юный граф Лутковский. Признаюсь, это меня выводило из себя.
Дверь избы отворилась, и в нее вошел Осип, засыпанный снегом. Он стряхнул тулуп, снял шапку, постучал сапогами о порог, отряхивая снег, и неуклюжей походкой вошел в избу с заснеженным узлом в руках.
— Оклемался, нечистый?! — спросил он, оценивающе изучая меня. Я сидел на широкой деревянной лавке, исполнявшей роль моей кровати, упершись спиной в стену, а на моих ногах лежал все тот же вонючий тулуп. За эти дни мы с тулупом совсем породнились; теперь я вонял на много хуже, чем этот старый кусок выделанной шкуры.