Юный граф не любил балы, но в тот вечер был вынужден присутствовать. Графиня Воронцова начала приставать к нему самым откровенным образом, а он, будучи по натуре скромным и воспитанным, не решился отказать ей. А потом она внезапно обвинила его в том, чего он совсем не делал.
Илья Петрович по возможности избегал светских мероприятий, хотя это и шло вразрез с его положением. Он предпочитал тихие беседы за чаем с немногочисленными друзьями, охоту или книги. От того государь и наградил его силой дня в столь юном возрасте; ему совсем недавно исполнилось двадцать. Таких молодых служителей в Орден брали редко, считая юность временем безответственности, но для Лутковского сделали исключение.
Способность одарённого проявилась у него очень рано — в восемь лет. Тогда он и узнал, что государь наделяет некоторых людей силой богов. Понимая ответственность, с которой сталкиваются те, кому доверена эта сила, он стал ещё более замкнутым. Друзей у Ильи всегда было немного, и те, что были, оказывались старше по возрасту или ниже по положению, как, например, его дядька Осип.
С женщинами он был совсем робок и в их присутствии часто краснел и говорил несвязно. Его эрудиция и знания бесследно исчезали в обществе дам. Хотя они всегда проявляли к нему живой и открытый интерес, ведь как все вокруг говорили Илья Петрович был благороден, безупречно воспитан и хорош собой в чем был очень похож на своего отца.
Однако в присутствии одной дамы, он робел особенно. Это была Екатерина Александровна Петровская, которую все звали просто Катенькой.
Он впервые увидел её в прошлом году на похоронах своего отца, она была одета в черное платье и очаровательную шляпку с вуалью, скрывавшей половину её лица. Екатерина выглядела хрупкой и, в отличие от большинства присутствующих, казалась искренне расстроенной. Илья заметил её, как только она вошла, семья Катеньки долгое время жила в Париже: её мать была француженкой. Ему никогда не приходилось встречать ее раньше, но он хорошо знал ее отца. Она приблизилась к нему, подняла вуаль, открыв заплаканные глаза, сжала его руку шелковой черной перчаткой и шепотом вглядываясь в его глаза произнесла трогательную речь в которой говорила о том, как сожалеет о смерти его батюшки и как глубоко понимает его скорбь, так как сама имела несчастье совсем недавно лишиться матери. Илья слушал ее замерев и рассматривал ее миловидное личико с розовыми щеками и темными кудряшками, обрамлявшими ее лицо. Когда она закончила он смутился и смог сказать ей лишь скудное: «Спасибо!» Потом вспоминая о ней каждую ночь, он ругал себя за то, что не завел с ней тогда разговор.
Позже они встретились на приёме у Петровских на дне рождения её отца, Александра Филипповича. Илья так и не решился пригласить её на танец и даже отказал ей, когда дамы выбирали кавалеров. Позже он решился написать ей письмо с благодарностью и извинениями, совершенно не рассчитывая на ответ, но Катенька написала. За ее письмом последовало множество других писем, в которых они обсуждали поэзию, новые книги, популярные идеи о реформах в обществе и государстве. Екатерина была умна и в Париже часто слышала разговоры о политике, читала книги, а её отец поощрял стремление к знаниям. Илья зачастил в дом Петровских на обеды, ужины, чаепития, за которыми они вели оживлённые беседы обо всем на свете.
Теперь, сжимая в руках холодный пистолет, он почему-то не мог перестать думать о ней, о её синих глазах, краснеющих при его взгляде щеках и кудряшках, как у фарфоровой куколки и о том, что обещал заглянуть к ней на чай завтра. Он понял, что не хочет умирать сегодня.
— Напоминаю, господа, что использование сил дня и ночи запрещено по взаимному соглашению! Тот, кто воспользуется магией, будет немедленно признан проигравшим и заклеймён позором! Всем всё понятно? — пробормотал Каневский, одарив мужчин внимательным взглядом. Оба противника соглашаясь кивнули. — Оговорено стреляться на десяти шагах! Теперь расходитесь! — громко скомандовал он.
Воронцов и Лутковский встали спиной к спине и подняли пистолеты дулом вверх.
— Раз... два... три... — начал отсчитывать Василий Дмитриевич. Ноги Ильи вновь вязли в рыхлом снегу, редкие снежинки опускались на лицо и оголённую шею, мгновенно тая. Он почти не чувствовал ног, словно они были деревянными. Шаг за шагом они удалялись друг от друга. Голос Каневского звучал приглушённо, как из-под воды, а холодный пот, стекающий по спине юноши, казался обжигающим.