Один из современников вспоминал: «Когда мы подъехали к кладбищу, высадившие уже седоков кареты долго нам не давали подъехать близко, а когда наконец мы могли выйти, то могила была окружена уже такою большой и плотно сомкнутой толпою, что не было возможности пробиться к ней».
Над свежей могилой Кюхельбекер читал гневные строки:
Эти стихи ходили по рукам как прокламация. Однако по прошествии немалого времени следует справедливости ради сказать, что гнев «дворянских демократов» был несколько искусственно взвинчен (какая через сто лет откроется тирания, и уже без всяких царей, они и подозревать не могли), что же касается Новосильцева, то даже если его рассматривать как представителя той стороны (высшего света), то на самом поединке он вел себя вполне благородно, по-рыцарски.
Товарищи Чернова собрали 10 тысяч рублей и купили самое почетное и дорогое место для могилы — возле церкви. Позднее офицеры Семеновского полка поставили здесь памятник.
Новосильцева похоронили в семейной усыпальнице в родовом поместье.
Мать Новосильцева, потрясенная смертью сына, до самой кончины не снимала глубокого траура. Кроме церкви, митрополита Филарета и самых близких родственников, она нигде не бывала и первое время даже не хотела никого видеть. В отчаянии она говорила Филарету: «Я убийца моего сына; помолитесь, владыка, чтобы я скорее умерла».
В 1838 году Новосильцева приобрела харчевню, где умер сын, и построила на ее месте каменную церковь во имя Владимира и при ней богадельню. Сама харчевня была бережно перенесена в окружающий богадельню сад.
Покупка земли и постройки обошлись Новосильцевой в фантастическую по тем временам сумму — почти в миллион рублей.
На месте дуэли в восьми шагах друг от друга — как стояли противники во время поединка — поставлены два круглых гранитных камня. Этот памятник как бы объединил Чернова и Новосильцева, хотя для современников было очевидно: доживи оба до декабря, скорее всего, они оказались бы и здесь по разные стороны рубежа.
Е.В.Новосильцева. Портрет из фамильного склепа Новосильцевых.
Глава IX. «Они на дуэлях стреляли в воздух…»
Еще волнуются живые голоса
О сладкой вольности гражданства!
Но жертвы не хотят слепые небеса.
Ах, как мы славно умрем!
Александр Одоевский
Оппозиция у нас — бесплодное и пустое
ремесло во всех отношениях.
Аресты первых участников декабрьского восстания были сделаны уже на исходе дня 14 декабря, ознаменованного, по словам «Донесения Следственной комиссии», «…буйством немногих и знаками общего усердия, нелицемерной преданности престолу, и всего более примером царственных доблестей, наследственных в сем августейшем доме, который был предметом безумной злобы мятежников».
Многие, так или иначе причастные к бунту, были напуганы. В столичных и провинциальных домах запылали камины и печи — спешно жгли бумаги. Горели планы переустройства России, дневники и письма, политические трактаты и вольнолюбивые стихи.
Князь Сергей Волконский. 1814 г.
Владимир Одоевский, 1844 г.
Мария Николаевна Волконская, юная жена князя Сергея Григорьевича, которой Пушкин посвящал стихи, помогла мужу сжечь компрометирующие бумаги. Председатель московского «Общества любомудрия» князь Владимир Одоевский, философ и музыковед, швырнул в огонь устав Тайного общества и протоколы заседаний, а затем запасся медвежьей шубой и стал спокойно ожидать ареста. Подобным образом вели себя дворяне во многих городах Российской империи.
Уже на третий день после восстания состоялось заседание Следственного комитета:
Великий князь Михаил Павлович
«1825-го года, декабря 17-го дня пополудни в 6 1/2 часов прибыли: военный министр Татищев, его императорское высочество великий князь Михаил Павлович, действительный тайный советник князь Голицын, генерал-адъютанты Голенищев-Кутузов, Бенкендорф и Левашов.
Слушали:
I. Именной высочайший указ, данный на имя военного министра в 17-й день декабря о учреждении Тайного комитета для изыскания соучастников возникшего злоумышленного общества к нарушению государственного спокойствия.
Положили: приступить немедленно к исполнению сей высочайшей воли.
II. Всеподданнейший доклад барона Дибича от 4-го сего декабря о существовании и распространении в войске зловредного общества и принятых первоначальных мерах к открытию их замыслов..
Положили: испросить через председателя высочайшее соизволение на следующие меры: а) Поименованных в том донесении лиц, признанных соучастниками, взять и привезти сюда под присмотром:
Нежинского конно-егерского полка прапорщика Вадковского.
Графов Якова, Андрея и Николая Булгари.
Генерал-майора Михаилу Орлова.
Двух сыновей генерала Раевского.
Гвардейского генерального штаба штабс-капитана Муравьева.
Командира Вятского пехотного полка полковника Пестеля.
Адъютанта графа Витгенштейна Крюкова.
Генерала Рудзевича адъютанта Шишкова.
Поручика квартирмейстерской части Лихарева.
Кавалергардского полка ротмистра графа Захара Чернышева.
Графа Спирро.
Северского конно-егерского полка майора Гофмана.
Кавалергардского полка корнета Свистунова.
Лейб-гвардии Конного полка корнета Барыкова.
Юнкера Скорятина неизвестно какого полка.
Графа Бобринского, не означено, какого именно.
Состоящего по особым поручениям при генераладьютанте Киселеве майора Пузина.
М. Ф. Орлов.
H. Н. Раевский.
Генерал-интенданта 2-й армии Юшневского. b) Вытребовать отклонившихся от сего общества полковых командиров:
Украинского пехотного полка Бурцева,
Казанского, Абрамова и квартирмейстерской части подполковника Комарова. c) Сверх того вытребовать также сделавшего донесение о сем обществе Вятского пехотного полка капитана Майбороду. d) Как граф Витт отозвался, что в фамилии Давыдовых часто бывают подобные собрания, то на сие обстоятельство обратить внимание генерал-губернатора тамошнего края, ибо теперь неизвестно, у кого именно из Давыдовых и где таковые собрания, а потому и нельзя определить, кого из них взять должно. е) От графа Аракчеева истребовать письма доносителя Шервуда и все бумаги, какие находятся у него по сему предмету.
III. Занимались приведением в порядок и рассмотрением бумаг, взятых у злоумышленников: Аболенского, Каховского, титулярного советника Кюхельбекера, найденных у племянника его 10-го класса Глинки, Адуевского, Жандра, Борецкого, Горского и письма к обер-полицмейстеру Шульгину от Булгарина, в которых ничего относительно злоумышления не найдено.
В числе бумаг взяты также принадлежащие Сомову 325 руб., ключ и булавка; Аболенскому — 2475 руб.; Щепину-Ростовскому — 530 руб. 80 коп. и золотые часы с кольцом; Сутгофу — 1930 рублей.
Положил и: о сем записать в журнал, а деньги и вещи хранить в Комитете.
IV. Заседаниям Комитета быть ежедневно в 6-ть часов пополудни, а членам, кои могут быть свободны и поутру, для ускорения хода дел собираться для продолжения разбора прочих бумаг, отобранных от злоумышленников.