Из речи Вашингтона перед Конгрессом
В тот же день
«Соединенные Штаты в лице собравшегося здесь Конгресса принимают вашу отставку с глубоким чувством благодарности, которое трудно выразить словами. Вы вели наши войска к победе в этой трудной войне с мудростью и упорством, всегда уважая верховную власть гражданского правительства. Вызванная вами любовь и уважение сограждан позволила им продемонстрировать их воинскую доблесть и достичь славы в глазах потомков. Отстояв знамя свободы в этом новом мире, преподав урок угнетателям, вы удаляетесь на покой с благословением своих соотечественников. Но слава ваших заслуг и достоинств не закончится с концом военной карьеры, но будет жить в веках».
Из ответной речи председателя Конгресса Томаса Миффлина
Зима, 1784
«Часто случается, что свободные люди в периоды напряженной борьбы, поддаваясь вспышкам страстей, включают в принципы государственного правления установления, которые впоследствии ударят по ним самим. Именно к таким установлениям относится право изгонять и лишать права голоса неугодных граждан, присвоенное законодательными собраниями многих штатов в разгаре войны. Опасные последствия этого нововведения очевидны. Если законодатели по своему капризу могут карать целые группы населения, ни один человек не может чувствовать себя в безопасности. Называть такое государство свободным было бы насмешкой над здравым смыслом».
Александр Гамильтон. «Обращение к законопослушным гражданам Нью-Йорка»
ИЮЛЬ, 1786. НЬЮ-ЙОРК
— Помнишь, как двенадцать лет назад ты ораторствовал на этой самой площади? — спросил Роберт Троп. — Могли мы тогда поверить, что когда-нибудь будем гулять по Нью-Йорку, очищенному от королевских гербов и статуй?
— В своей речи тогда я призывал тринадцать колоний к единству, — сказал Гамильтон. — Мы прогнали британцев, но единства так и не достигли. Каждый штат по-прежнему ставит свои интересы превыше всего, а решения Конгресса воспринимает как пустое сотрясение воздуха.
На теневой стороне Бродвея толпа была вдвое гуще, чем на солнечной. Около уличных торговцев и витрин модных лавок она порой так сгущалась, что друзьям приходилось сходить с тротуара на мостовую.
— До встречи с Бёрром у нас еще целый час, — сказал Роберт. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты зашел к художнику вместе со мной. Джон Трамбалл мечтает запечатлеть всю историю революции на живописных полотнах. Мою физиономию он хочет поместить среди тех, кто окружал генерала Гейтса в битве под Саратогой.
— Надеюсь, он пойдет на нарушение исторической правды и не станет изображать на этой картине рядом с тобой и генералом предателя Арнольда. Или хотя бы нарисует его с рогами, хвостом и копытами.
Стены в мастерской художника были увешаны большими холстами, на которых намеченные углем фигуры, казалось, еще только готовились к смертельной схватке. Джон Трамбалл пошел навстречу гостям, приветливо улыбаясь и вытирая руки тряпкой, смоченной в скипидаре.
— Мистер Гамильтон, я чувствую себя так неловко перед вами! Никто не сказал мне, что вы участвовали в бою под Трентоном. Если бы знал, конечно, включил бы вас в свиту Вашингтона, принимающего капитуляцию полковника Рара. Мечтаю искупить свою вину, написав когда-нибудь ваш портрет в полный рост.
— Не переживайте, мистер Трамбалл. Мое тщеславие готово довольствоваться упоминаниями моего имени в печати. А какие у вас самого отношения с этим пороком? Включили вы собственный автопортрет в какую-нибудь из картин? Ведь вы тоже принимали участие в боях с самого начала войны.
— Ну, с меня было мало толку. От воина, который видит практически только одним глазом, много ждать не приходится. Во время осады Бостона мое участие сводилось к тому, что я затаивался вблизи британских укреплений и делал их зарисовки. Правда, генерал Вашингтон был ими очень дволен, уверял меня, что они помогли ему при планировании штурма.
Во время позирования Роберт Троп и Джон Трамбалл стали обмениваться впечатлениями об английских местах заключения. Роберт попал в плен во время боев на Лонг-Айленде и вскоре оказался в трюме корабля «Монитор», превращенного в плавучую тюрьму на Ист-ривер.