— Пока никак, — ответил я машинально, умиляясь своему переводу из статуса «гаденыш» в, вероятно, более почетное звание «паршивец».
На меня так и пахнуло старым воспоминанием о генерале Лабынцове, который на Кавказской войне всех обзывал «прохвостами». Тут же всплыли спрятанные в дальний чулан памяти ужасные сцены. Бой под Ахульго и катящиеся сверху скальные обломки. Заплыв под пулями через ледяной Андийский Койсу. «И ты, прохвостина, здесь?», «Погрейте, мамочки, утробу водочкой»… Невозмутимый генерал в простенькой ситцевой рубашке под выгоревшем под кавказским солнцем мундиром, никогда не стеснявшийся в выражениях:[1] Наверное, Отис тоже был неплохим командиром бригады.
— Название нужно, — наставительно произнес мистер Гаррисон, временно стирая из моей головы мысли о прошлом.
— Друзья называют «Берлогой».
— Сойдет для таких паршивцев, как ты и твои прихвостни.
— Не о том сейчас нужно думать, — без стеснения вернул Отиса на практическую почву, слегка обидевшись за братьев Блюм. — Ночью были гости. Мы их прогнали простым окриком.
— Кто? — спокойно, не задергавшись, спросил генерал.
— Не знаю, — честно признался я. — Поскольку с определением виновного в поджоге киностудии мы с парнями дали маху, нельзя исключить варианта, что приходили по наши души. Лучше перестраховаться и перевезти Чандлеров в более безопасное место.
— Другой бы на моем месте подумал, что ты уже наелся приличным бабским обществом и тебе не терпится вернуться к разврату. Но понимаю, что ты, паршивец, не из таковских. Еще до твоего предупреждения, я и сам об этом уже думал — о перевозе внучек в «Спортивный дом», в Сан-Фернандо. Выходит, нужно ускориться. Еще ночь продержишься?
— Куда ж я денусь?
— Вот и ладушки. Завтра освобожу тебя, и сможешь приступить к поискам. Есть идеи?
— Есть, — кивнул я. — Ньюйоркцы. Патентный трест Эдисона. Борется с независимыми кинопроизводителями, прибегая к грязным методам. Ходили слухи, что с ним работают итальянцы. Семья Морелло. Или ирландцы из «Белой руки».[2]
Меня неплохо ввел в курс дела Паркер, знакомый с внутренней трестовской кухней. А Уил Сегил регулярно информировал меня о перипетиях борьбы Независимых с беспощадным диктатом группы юристов, окружавших гениального Эдисона и заразивших его алчностью. Если коротко, то они добивались абсолютной монополии всей киноиндустрии, выражавшейся в следующей формуле: в САШ на экранах появятся только фильмы, снятые нашими фирмами на наших аппаратах и пленке, выпущенные в прокат нашими прокатчиками и демонстрируемые только в кинотеатрах, которые платят нам мзду. После того, как 24 декабря 1908 года, они добились одновременного закрытия 500 электрических театров в одном только Нью-Йорке, многим показалось, что рыпаться не стоит. Но быстро передумали. Началась борьба не на жизнь, а на смерть, вызвавшая, с одной стороны, переезд Независимых в Калифорнию и конкретно в Голливуд, а с другой — переход на незаконные методы борьбы охреневших от жадности адвокатов Патентного треста. Они могли устроить и поджог, и кражу оборудования, и даже подкупить статистов на чужой съемочной площадке, чтобы те устроили драку. Такова была суть Америки начала XX века — никем не сдерживаемые крупные хищники придумывали любые способы обогащения, проглатывая мелких рыбёшек не поперхнувшись.
В том, что объектом атаки могли выбрать меня, не было ничего удивительного. Я продавал прибывшим из Чикаго и Нью-Йорка киношникам участки под строительство студий, а тем, кому это было не по карману, предлагал аренду павильонов, лизинг оборудования и множество других мелких возможностей. А еще в тресте знали, что денег у меня, как у дурака махорки, и судом меня не напугать. А еще про «Найнс энд Блюм бразерс индастри» ходили слухи, что готовится эпик кинопроект, который перевернет весь мир синема и что с ним не справиться с помощью обвинений в безнравственности.[3] А еще на нас работал перебежчик Паркер.
В общем, Эдвин был абсолютно прав, когда советовал мне с самого начала подумать о подлой руке треста Эдисона в деле о поджоге нашего павильона. Наездом на меня, за которым могли последовать другие, гнойные пидоры с Восточного побережья желали ни много, ни мало уничтожить будущего потенциального лидера Независимых. К таким выводам я пришел в результате долгих ночных рассуждений, когда прилипчивая мисс Констанс соблаговолила убраться к себе в люлю.