Наконец, Ансоль сообщила ему, что завтра они отправляются на центральную площадь, и Мунно воспрял духом. Он так устал бездействовать, что счастлив был даже просто выйти из дворца. Ему не хватало деятельности, он тосковал по своей армии, по совету племен, каждый из которых был подобен битве. Мунно с нетерпением ждал утра и почти не спал ночь, вновь и вновь обдумывая возможный исход завтрашнего дня.
– Инлоу умна и опытна в шпионаже, она следит за всем, что происходит в Когурё, поэтому обязательно найдет способ связаться с нами, – успокоил его Даон, пока Мунно одевался. – Подумай о том, как ты будешь себя вести, ведь ты впервые выйдешь перед когурёсцами в статусе будущего мужа принцессы. А после захвата Хогёна большинство людей настроены по отношению к тебе враждебно. Конечно, с принцессой отправят стражу, но все равно будь начеку – не исключено, что тебе попытаются навредить.
Мунно нервно кивнул и вышел из гостевых покоев вслед за другом. Перед центральными воротами его уже ждала Ансоль. Ее прекрасное лицо озарила лучезарная улыбка, и когда Мунно подошел, она поприветствовала его поклоном и указала на стоящие рядом паланкины. Кымлан, вернувшаяся из похода Сольдан и две другие девушки, имен которых Мунно не помнил, тоже были здесь.
Ансоль села в закрытый паланкин, Мунно – как положено мужчинам – в открытый. Его фигуру скрывала тонкая полупрозрачная ткань, спускавшаяся с крыши паланкина, которая колыхалась при каждом движении носильщиков. Даон шел рядом, обозначая свою молчаливую поддержку, ведь для Мунно все было в новинку. Он привык ездить верхом, поэтому чувствовал себя неуютно. Он никогда не привыкнет к месту принца, оно для него словно платье с чужого плеча.
Ехали слишком долго. Мунно измучился от духоты, а мерные покачивания паланкина с непривычки вызывали дурноту. Если бы принцессам позволялось ездить верхом, он бы предложил отправиться в город на лошадях. Но за неимением другого варианта, ему пришлось смириться и заняться рассматриванием окрестностей.
Они шли по широким, вероятно, центральным улицам столицы, переполненным людьми. Его оглушил гомон большого города: тут и там слышались громкие разговоры, смех, стук молота из кузни, голоса торговцев, зазывающих купить их товар. Мунно с интересом разглядывал жителей Куннэ, отмечая дорогую одежду, и удивлялся благополучию Когурё. Неужели все горожане Куннэ так хорошо живут? В таком случае, принцессе не за чем было выходить в город. Но где же умирающие от голода бедняки, о которых еще в Хогёне ему рассказывали купцы, навещавшие Инлоу?
На их процессию пока никто не обращал особенного внимания – лишь сторонились по бокам, чтобы дать дорогу. Некоторые провожали их паланкины любопытными взглядами. Глаза Мунно метались по лицам людей, надеясь выхватить в толпе незнакомцев Инлоу. Но увидел он совсем другое лицо, внезапно возникшее рядом с его паланкином.
– Ты будто кого-то ищешь, – тихо сказала Кымлан, широко шагая рядом с ним.
– Что ты тут забыла? Иди к своей принцессе и охраняй ее, как и полагается! – сквозь зубы процедил Даон.
– Я просто хотела предупредить, что люди принца Науна по-прежнему следят за вами, даже если вы этого не замечаете, – на мохэском сказала Кымлан. – Поэтому будьте осторожны и не делайте глупостей.
Не дожидаясь ответа, она вернулась обратно к паланкину принцессы, оставив Мунно в полнейшем смятении.
– Как она догадалась! Негодная девка! – зло выплюнул Даон, сжимая кулаки.
– Если догадалась она, то и другие могли, – мрачно проронил Мунно, опасаясь, что теперь Инлоу будет трудно связаться с ними так, чтобы никто не заметил. – Но зачем она предупредила нас, да еще и на мохэском?
– Мы уже видели ее помощь, не строй иллюзий, она просто не хочет неприятностей в королевской семье, – строго сказал Даон. – Или не хочет, чтобы расстраивалась ее драгоценная принцесса.
Мунно ничего не ответил, но перестал искать глазами Инлоу и заставил себя спокойно сидеть в паланкине. Чем ближе они подъезжали к главной площади Куннэ, тем больше им стали встречаться бедняки. Они выстраивались в очередь, которая витиеватой лентой уходила вдаль, и в мольбе протягивали руки к королевским паланкинам, что-то бессвязно выкрикивая. Даже на расстоянии Мунно чувствовал, как отвратительно разило от каждого из них. Он смотрел на бедняков со смесью жалости и отвращения, видел в их трясущихся руках пустые бамбуковые миски для риса и понимал истинное лицо Когурё. За красивым фасадом пряталась боль, лишения, голод и нищета. В Сумо тоже были нищие, но мохэсцы жили большой общиной и делились с теми, кто не мог себя прокормить. Каждый из них имел хотя бы похлебку на ужин и не стоял с протянутой рукой в надежде, что власть имущие бросят им объедки со своего стола.