Я вошёл в здание психлечебницы и встретился с дежурным врачом, попросив у него разрешения увидеться с моим товарищем.
– Вы хотите навестить математика? – уточнил тот.
Я кивнул головой.
– Он последнее время стал грустным и нервным, – заметил врач, – и меня беспокоит его бледность, но со здоровьем у него всё в порядке. Это, я думаю, от нервов. Уход за ним хороший. Я не знаю, из-за чего он такой возбуждённый, хотя мы и даём ему успокоительное. Всё время он ходит со своим блокнотом, записывает какие-то формулы, ни с кем не общается, мрачнее тучи. Вы уж уделите ему внимание. Обычно после обеда он немного успокаивается.
Я сказал врачу, что постараюсь сделать всё от меня зависящее.
– Вот и прекрасно, – молвил врач и ушёл за Юрием.
Через несколько минут Юрий вошёл в комнату свиданий в больничной пижаме. По его походке и голосу я понял, что он чем-то очень расстроен.
– Что с тобой случилось? – спросил я встревожено.
– Давеча я гулял в нашем саду, – сказал он, – и увидел на траве одну засыпающую стрекозу, я взял её в руки и принёс в палату, хотел её отогреть, чтобы она ожила. Положил её на тумбочку, возле своей кровати, а потом забыл о ней, нечаянно смахнул на пол и наступил на неё. Лучше бы я оставил её на месте. Может быть, она ожила бы. Сегодня, вон, какое теплое солнце. Обычно я не вожусь с насекомыми, брезгую брать в руки мух, тараканов, гусениц. Но стрекозы мне нравятся, и бабочки тоже. А сейчас жаль, что они все умирают. Осенью наступает общая гибель всех насекомых. Это как гибель нашего мира.
– Откуда же взялась эта стрекоза зимой? – удивился я.
– В нашем саду сейчас осень, – сказал он убеждённо.
От его слов мороз пробежал у меня по коже. «Вот оно, помешательство, – подумал я, посмотрев на него с сожалением, – он путает даже времена года». Но я тут же взял себя в руки и, стараясь подавить свои эмоции, заметил ему:
– Но я думаю, ты так расстроился ни оттого, что раздавил стрекозу.
– И от этого тоже, – грустно сказал он, – но ты прав, самая главная моя печаль состоит в том, что я погубил мир.
– Что ты имеешь в виду?
– Это долгая история.
– Я не тороплюсь, рассказывай.
Юрий некоторое время молчал. Я тоже не произносил ни слова, сидел и ждал. И вдруг я услышал его хохот.
– Что такое?! – воскликнул я встревоженным голосом.
Юрий хохотал от все души, как маленький мальчик. Я схватил его за руки и дёрнул. Он не отнял своей руки, а продолжал смеяться.
– Ты думаешь, что я сошёл с ума? – сказал он, насмеявшись вволю.
– Ну, а ты как думаешь, – заметил я серьёзно, – когда ты путаешь зиму с осенью, и где-то собираешь заснувших стрекоз?
– А ты сам подойди к окну и выгляни в сад, – предложил мне Юрий.
– Странно, сказал я, что твоё настроение меняется так внезапно, только что ты был расстроенным и грустил, а тут внезапно рассмеялся. Такая смена настроения тоже говорит о твоём нездоровье.
– Всё это – ерунда, – сказал он и улыбнулся, – мне было некоторое время не по себе, а тут пришёл ко мне ты, мой друг, и я обрадовался. Уверяю тебя, что я абсолютно здоров. Правда, я немного потерял себя, но я не отчаиваюсь, а постоянно вновь стараюсь обрести своё я, найти свою самость.
Я смотрел в его глаза и мне казалось, что он нисколько не изменился: его глаза были такими же живыми, озорными и умными, как и раньше.
Мне вспомнились слова японских философов: «В одном цветке больше «цветочности», чем в ста цветках». И вот, глядя на Юрия, я подумал, что это же самое можно отнести и к нему во всей полноте: «В его сознании больше человечности, чем в сотне людей».