– А эта сущность не походила ли на нашего итальянского преподавателя Луиджи? – вдруг неожиданно для себя спросил я его.
– Вполне может быть, – ответил он, подумав, – до этого я с Луиджи встречался несколько раз, и он даже каким-то чудом показал мне своё место рождения.
– Площадь Навона? – спросила я его, придя в сильное возбуждение.
– Да, – ответил он, – а что? Ты тоже побывал там?
– И он угощал тебя водой из трёх фонтанов?
– Да, – сказал он, – я попробовал ту воду.
– А потом вы посещали церковь святой Агнессы?
– Нет, – ответил он, – но зато он показал мне на площади библиотеку, где хранятся партитуры всех опер, когда-либо сыгранных в театрах Италии. Среди них есть старинные манускрипты с пометками великих композиторов. После посещения этой библиотеке я решил стать композитором и музыкантом, ведь математика и музыка почти что пограничные науки.
– Но музыка – не наука, а искусство, – поправил я его, – и в музыке нужно вдохновение для написания произведений.
– Так же, как и в математике, для написания формул, – смеясь, возразил он мне, – поэтому математику тоже можно назвать искусством.
Юрий выглядел вполне здравомыслящем человеком. Слушая его слова, я с ужасом подумал о том, что и мне грозит такая же участь, а именно, оказаться в этом учреждении. Поэтому я внутренне решил никому не доверяться, а при столкновении с чудесами, как говорят, «не делать резких движений». Только оставаясь спокойным, я мог контролировать ситуацию и не обращать на себя внимания окружающих, чтобы они, ни дай Бог, не подумали, что я умалишённый и не упекли меня, как Юрия, в психушку.
– Но я пришёл к одному убеждения, – вдруг сказал он серьёзно, – что при изучении наук и открытии некоторых природных тайн не всеми секретами науки можно делиться с человечеством, так же, как и не все возникающие искусства нужно развивать. Некоторые учения опасны для людей, так как они создаются теми, кто ненавидит человечество.
– Ты считаешь, что есть опасные знания, – спросил я его настороженно.
– Да, – ответил он, – некоторое знания очень опасные, и ими могут владеть только избранные люди, чтобы не навредить всем. И я, кажется, эти знания обрёл. Из-за этих знаний я могу погубить мир.
Юрий внезапно погрустнел и, мне показалось, погрузился вновь в то состояние, в котором я его нашёл вначале, когда пришёл в больницу.
– Ну, что ты так расстраиваешься, успокойся, – сказал я, взяв его руку и пытаясь его утешить, – ты всё преувеличиваешь.
– Ничего я не преувеличиваю, – вырвав свою руку из моей, произнёс сокрушённо Юрий. – Я уже погубил этот прекрасный мир своим неуместным любопытством, пытаясь проникнуть в такие сферы знания, какие нужно обходить стороной. И уже ничего не могу с собой поделать. Я открыл ящик Пандоры, соединив физику с метафизикой, пробил дыру в нашей реальности, и всё это получилось потому, что я хотел получить Нобелевскую премию, захотел славы и почёта. Кретин, безмозглый! Играючи, проткнул оболочку человеческого сознания, нарушил устойчивость нашего шарика, из которого вышел весь здравый смысл, как воздух, и вместе с ним и вся наша жизнь.
– Да что ты такое говоришь?! – вскричал я, серьёзно опасаясь за психическое состояние моего друга. – Устойчивость какого ещё шарика? При чём здесь шарик?
– Наш земной шар, – ответил Юрий, – я погубил нашу планету.
Его голос был наполнен такой скорби, что у меня сжалось сердце.
– О чём ты говоришь? – спросил я.
– Если ты хочешь всё знать, – сказал он мне зло, – то я тебе сейчас всё расскажу. Наберись терпения.
– Времени у меня достаточно, – повторил я, – а что касается моего терпения, то могу им поделиться с тобой, его у меня с избытком.
– Хорошо, – сказал Юрий, – слушай. Оппенгеймер создал атомную бомбу тоже из лучших побуждений, но потом он всю свою жизнь раскаивался в том, что родил такого монстра. Тогда уже можно было обойтись без атомной бомбы, война заканчивалась. А вот угроза, которую он создал, нависла над миром и продолжает всё ещё держать в страхе всё население планеты. Но открытие Оппенгеймера – это цветочками по сравнению с тем, что открылось мне. Он выпустил джина из бутылки, которого нельзя было загнать обратно, но которого можно было контролировать. Я же сделал худшее. Выпустив своего джина, я уже не могу ни только загнать его в бутылку, но даже контролировать его, и он скоро проглотит нашу планету.