-Ну ступай, чего зенки вылупил-то. Завтра придешь.
И когда стихли звуки колёс подводы, скрипнула входная дверь, только тогда я решил, что пора вылезать из своего укрытия. У Лизы от удивления не смогла произнести ни слова. Матрена же стояла в проеме, негодуя покачивая головой.
-Сергий?! -А че? Че сразу я-то. Это просто бесовщина какая-то!
И пошел спать. В баню.
Просыпаюсь очередным утром в бане. Сладко потянулся. Может, еще подрыхнуть? Взгляд касается угла бани. Стоп! Сидор! Где мой сидор?!
От волнения вскакиваю и в чем спал, выскакиваю во двор. Спать уже перехотелось. Солнышко жарит, птички уж поют, петух прокукарекал. Слышу на дороге катится телега. Сбоку слышу Лизкин голос:
-Сергий, уж проснулся?!
От волнения совершенно забыл поздороваться:
-Лизка, а ты не видела мой сидор с оружием? В бане лежал.
-Ох-хохо! Не успел встать, барчук, ужель о железках своих волнуешься. Видела!
-Где он?
-Да вона твой сидор, на солнце сушится. Ничего ему не сделается.
-Где? – сделал несколько шагов, чтобы убедиться в словах девушки и замираю. На солнышке сушились отдельно друг от друга, прямо сверкая, блестя своими свежеотмытыми боками и гранями, меч цзянь с ножнами. Ножичек мой швейцарский. И парострел впридачу. Рядом висела, сушившаяся на веревке моя сменная и запасная одежда, выданная мне еще на Новике. Постирать которую у меня в последнее время руки не доходили.
-Пф! Ну что, убедился, барчук. Ничего с твоей одеждой и оружьем не сделается. Постирала только. До такого состояния довести. Все грязное, в пятнах и масле, корках. Фу! Как можно?
Ну да грязное. После приюта как то не задумывался об этом. Там все по расписанию, раз в неделю будь добр сдать белье в стирку. Ну и сам. Время по вечерам было. А на Новике смена и стирка белья за все время была только один раз, когда в Кайгороде несколько дней были. Все в помощь вахтовым боцман отправлял. И все время грязь собирал. На Новике фраза “матросы грязь не собирают, она сама к матросам липнет” была применима на все сто. В казематах выстрелы потаскаешь или ствол паропушки банничком протрешь -смотришь, испачкался. В пародвижительный вообще можно на себя только старье надевать. В новом ходить туда просто жаль. Извазюкаешься со стопроцентной гарантией. В камбузе вроде стараешься, не пачкаешься, а все равно. Попробуй не пролить и не рассыпать, когда дирижабль трясет. Воздушные потоки они такие. В трюме постоянно свалившийся от тряски груз перекладывали. Мешки и ящики там потаскаешь -вот и вновь грязный.Или масло в калильные фонари вечером в полете зальешь-считай, измазался. Чистеньким только разве с капитаном или в телеграфной можно остаться. Остались еще силы в конце дня, успеешь замыть в горячей воде в пародвижительном, значит успел. Только сохло, правда, плохо выданное нам белье в замкнутом пространстве дирижабля, отчего оно прело и пахло. Иногда еще в мокром наутро уходил. Развешивать мокрое белье на уличной части палуб начальством не разрешалось, но находились экземпляры, которые вне вахты сушились на улице, одновременно сторожа свои вещи. Увидят флайт-мичмана или капитана на палубе, вещи свои, р-раз и в нишу, с их глаз долой. Пройдут офицеры -вновь быстренько развешивают сушиться. От своих не прятали, те все понимали. Сами такие. Вот и забил я в целом на свой внешний вид. Устал с грязью бороться.
А Лизка, чертовка какая, разве поймёт она. Раз уж постирала, надо бы ее поблагодарить. Дальше уж сам, без ее участия.
Взгляд касается лежащего на старой тряпке и сушащегося оружия. Она и его помыла-а?!
-А-а-а! Лизка-а! А это что? Что ты наделала? Зачем же мое оружие? Зачем парострел мыла-а? А саблю-то зачем?
Девушка явно была в замешательстве.
-Сергий! Чтоб блестело! Одежу как твою застирала, смотрю, рядом оружье твое. Грязное оно какое-то. Сергий! -девушка даже обиделась: -Я ж только луковичкой прошлась да золой с маслицем. А шаблю твою полбяной мучкой с солью да яблочным оцетом натирала. Помыла и на солнышко сушиться.
-Да зачем оружие-то?
- Сергий! Я ж как лучше -Лизка от обиды прямо надулась, глаза ее увлажнились : -Помочь хотела! А ты!
И обидевшись на меня, гордо задрав свой прелестный носик, Лизка быстро побежала в дом, выделяясь коричневыми задниками чеботов. А я остался во дворе, в думах, что же мне со всем этим делать дальше. И чем смазать. И о том, что вправду матросы на дирижабле в разговоре трепались, про то, что бабу к оружию подпускать ну никак нельзя. И куда б его еще спрятать.
-Эта звездная ночь, где ты и я
-Эта звездная ночь, зовет меня...
-Сергий, не крутись. Дай же намазать хорошенько. Еще немного и заживет, как на собаке.
-Да щекотно же.
-Терпи, паролетчик!
-Лизка, а скажи, что это тут за веники у вас развешаны.
-Сам ты веник. Это чернобыльник, трава наш дом от ведьм и злых духов защищает.
-Да ладно, неужели они есть?
-Не говори так, Сергий. Духи и домовые на нас обидятся, будут пакости делать. Правда, плохо не сделают. Но приятно не будет. Нельзя так с ними.
-Ну нельзя, так нельзя – легко согласился я с молодой знахаркой.
-Сергий, знаешь, завтра ночью новомесячие будет. Раз в Круголет на Ярилин день вся деревня гуляет. Ночью с парнями и девками пойдем костры Яриле зажигать. Весело будет. Игры и гадания всякие, гульбища, все песни поют и пляшут, в Иван-озере плескаются. И духи с нечистью и прочими кровопийцами на гульбище из лесу выходят. Пойдешь гулять с нами?
-Ну ты спросила. Не знаю. Я, наверное, там быть не смогу. Только боль в теле ушла. И я же никого тут не знаю. И зачем мне ваши кровопийцы?
-Я знаю. Сергий, пойдем?! Тебе там по нраву будет!
Долго она уговаривала. Уговорила.
Весь завтрашний день девушка готовилась. Плела парочку венков из травы иван-да-марьи, искусно вплетая в один из них листья лопуха, бородицкой и медвежьей травы, вытащила из сундуков бордовые черевички и красивый белый сарафан с вышитыми на нем красными символами и таким же красным тканым передником.
Вечером, когда только начало смеркаться, вся деревня собралась за селением. Молодежь колонной шла первой по сельской дороге к воде Иван-озера, позади шли люди постарше и старики. Лизка шла среди первых, красуясь своим пышным травяным венком, ухватив под руки своих таких же, как она, нарядных высоких подруг с не менее красивыми венками. Иногда она оборачивалась, словно боялась, что я сбегу или потеряюсь. Иногда на меня, шепчась и смеясь, смотрели ее подружки. Рядом идущие с ними другие девушки и парни не отставали от них, пели веселые песни, громко шутили и задорно смеялись. Местные ‘парубки’, хотя и косились на меня, но в угаре праздника под взглядом девушек приставать не пытались. Хотя всю дорогу нужно было следить, чтобы тебя попросту не облили водой, а то и с грязью. Шутки, видите ли, у них в праздник такие.
Один такой, заметив в толпе чужого, пытался. Но не понял, почему вдруг деревянное ведро с водой вырвалось из его рук, перевернулось и облило того дурно пахнущей водичкой. Упс, явно каких-то чертей проделка, не иначе. Бросив пустую кадку, он, что-то гневно пробурчав, сломя голову побежал дальше вперед, в начало колонны.
Мне было не весело. Понимаю, что людям хочется праздника, пускай даже во время войны, но, видя посреди лета их цветущие беззаботные лица, хотелось уйти самому. В копилку этого желания было обостренное до безобразия стеснение от роста. Если к росту Лизы и бабки Матрены я еще как-то привык, то увидев их односельчан... Это было что-то. Лиза действительно была самой низкорослой среди других, идущих к берегу, парней и девушек. Я чувствовал себя, словно лилипутом в стране Гулливеров, вдобавок случайно оказавшемся на чужом празднике жизни. Сделав в своей голове пометку в ближайшее время расспросить моих хозяек об этом, я стал потихоньку отставать от колонны. Вначале смешался со стариками, а вскоре, в месте, где дорога делает крутой поворот, незаметно и тихо от них ушел в лес. Побродив там недолго, среди клекота, ухающих и цокающих звуков, вскоре пошел обратно, в одиночестве догоняя ушедшую колонну.
Встав у одинокого, судя по обхвату, очень старого, дуба, я смотрел за веселящимися деревенскими. А праздник Ярилы тем временем продолжался. Вот старики, под не замолкающие песни, игры и длинные хороводы среди гуляющих, добыли из дерева живой огонь, после чего разожгли несколько костров. В главный костер на шесте воткнули колесо от большой телеги. Горящее колесо в темноте напоминало яркое солнце. Ребята и, чувствующие себя молодыми, взрослые под заводные частушки начали прыгать через костры.