Очнувшись на своей старенькой кровати совершенно одна, Торина приподнялась, прислонив ко лбу ладонь, издав звук, чем-то напоминающий глухой стон, после чего, скинув с тела тёплую волчью шкуру, поднялась на ноги и, опираясь о стену, вышла из дома. Двор был совершенно пуст, ни единой живой души, даже куры не гуляли, не клевали червей на лужайке, как обычно. — «Где же все?» — хмыкнула Торина и, приподняв подол своей сорочки и подтянув пояс халата, побрела в сторону кухни. В помещении вкусно пахло едой, на огне варилась овощная похлебка, а в каменной печи зрели пироги. Тёплым светом несколько свечей освещали помещение, наполняя кухоньку уютом и теплом.
— «Сестрёнка! Ты очнулась!» — вбежала на кухню Присцилла, поставив на стол корзинку с яйцами. — «Я так волновалась!»
— «Как я здесь оказалась?» — пробормотала Торина, облокотившись о стол. — «Я помню, как мы бежали с Моррисом, как разделились. Помню, как охотник хотел убить меня, и как черти разорвали его на куски, но больше ничего не помню!»
— «Тебя Филин принёс, возле дома оставил! Я видела его, а потом он улетел. Сепп тебя уложил на кровать, мерзнуть-то тебе нежелательно!» — ухмыльнулась Присцилла, помешав деревянной ложкой похлёбку.
— «Нам всем придется уйти, где-нибудь спрятаться, Гернер объявил охоту на меня, и на вас всех тоже». — говорила Торина, с грустью опустив в пол глаза. — «Он убил герцога моим ножом, обвинил в его смерти. Понимаешь меня, сестричка?»
— «Я думаю, что всё еще наладится!» — снова улыбнулась Присцилла. — «Когда Гривор вернётся и узнает о наследнике, поймет, что ты не могла убить его отца!»
— «Что за чушь ты говоришь, Присцилла?» — вдруг повысила голос Торина. — «Какой ещё наследник?»
— «Ну как же? Разве ты не чувствуешь изменения в себе?» — протянула Присцилла, указав рукой на достаточно большой живот.
— «Ты думаешь, я не знаю, что беременна?» — снова недовольно проговорила Торина повышенным тоном. — «Вот только Гривор к ребёнку отношения не имеет».
— «А кто же отец?» — слетело с губ Присциллы, но сразу затрясла головой, девушка бросила деревянную ложку на стол, приблизившись к сестре. — «Он от Олина, не так ли? Вот сдался тебе этот оборванец, король ромашек! А ведь у тебя уже почти получилось вырваться из этой жизни. Никакой нищеты, никаких убийств и истязаний! Ну как, скажи, ты могла променять любовь Гривора на нелепый букет ромашек?!» — сама, не замечая за собой, как кричала Присцилла, мечась из угла в угол, паникующе размахивая руками. — «Но ведь ты ему не расскажешь, чей это ребёнок. Пусть Гривор растит его как своего!»
Торина глубоко вздохнула, покачав головой: «Представь себя на моем месте. Ты бы смогла предать любимого человека ради денег, власти? Представь, что перед тобою встал выбор Орла: бедный лекарь или другой мужчина, имеющий власть и богатство? Кого бы выбрала ты?»
— «Прости», — притихла Присцилла и, отыскав на столе деревянную ложку, снова принялась размешивать похлебку, зачерпнув немного и попробовав бульон.
— «Выспалась, соня?» — с некой ноткой сарказма в голосе проговорил Сепп, появившись на пороге кухни и быстрым шагом пересекая помещение, приблизился к рыжеволосой девице, заключив её в крепкие объятья. — «Как давно тебя не видел, уже, кажется, начал забывать тот огонёк, что сиял в твоих изумрудных глазах. А ты как-то изменилась», — ухмыльнулся он, но Торина, словно не узнавая брата, покачала головой.
— «Ты тоже изменился. Стал более радостным, счастливым!» — немного растерянно проговорила она, но, заметив на его шее фигурку медведя, приподняла её двумя пальцами, разглядывая. — «Он не тот, что я тебе давала! Он другой!» — теперь в ней смешивались недовольство с удивлением и некое непонимание происходящего, но когда в помещение зашла Бея, обвивающая руками связку хвороста, всё поняла. — «Это ты?» — Торина отодвинула брата с прохода и, быстрым шагом приблизившись к молоденькой девушке, схватила её за руку, с силой сжимая её запястье, так что Бея, не стерпев боль, выронила из рук связку хвороста. — «Вижу, и ты изменилась!» — Торина приподняла руку девушки, уставившись недовольным, почти бешеным взглядом на браслет, что крепко впился в кожу девушки. — «Югрим! Вот подлец! Проклял невинное создание, чтобы продлить свою человечность!»