— Все готовы одеть рукавицы? — Местре Мауро научил Бартоло, как отвечать на подобный вопрос, и он, пренебрежительно улыбнувшись, протянул руки вперёд. Остальные юноши поступили точно так же. Их местре, не делая разницы между своими учениками и чужими, приблизились, чтобы положить начало второму испытанию. Как только местре с наполовину седыми курчавыми волосами, удивительным образом контрастирующими с его тёмной, как старый ботинок, сморщенной кожей, натянул на предплечья Бартоло краги из пальмовых листьев, тот, как положено, поблагодарил его.
— Спасибо за рукавицы, местре Лазарь.
— Чтоб твои руки не мёрзли, парень. — Лицо местре было невозмутимым, как ясное весеннее небо.
Действительно, мёрзнуть Бартоло не пришлось. Каждое мгновение он ощущал жгучую боль, исходящую из-под краг, где, как ему было известно, ползали бесчисленные рыжие муравьи. Эти насекомые, отличавшиеся большими размерами и лютой злобой, способны съесть человека заживо, если им предоставить такую возможность. С течением времени старые укусы дополнялись новыми, и боль только усиливалась.
Он бросил пару нетерпеливых взглядов по сторонам. Правилами не запрещалось ни сидеть, ни стоять — и большинство юношей пользовались этим правом, — нельзя было лишь снимать или стряхивать краги, распугивая муравьёв. Наоборот, испытуемый всем своим видом должен был показывать, насколько ему приятно и удобно носить предмет гардероба, подаренный местре. Бартоло, счастливо улыбаясь, сидел в тени фернамбукового дерева и молча смотрел в пространство. Перед его глазами проплывали неведомые страны, в которых происходили устрашающие, наполненные тревогой события — и всегда кризис разрешался вмешательством героя, неизменно похожего на Бартоло внешне.
Первый юноша выбыл достаточно быстро. То был один из тех, кто предпочёл потакать боли и прыгать и трястись вместо того, чтобы полностью подчиниться ей, бесследно исчезнуть в её пламени. Вскоре, один за другим, ещё несколько человек вскочили и, ругаясь, сорвали с себя пальмовые листья. Наконец, когда Бартоло уже совершенно смирился с тем, что ему придётся расстаться с искусанными и опухшими руками, баба-кекерэ поднял вверх обе ладони, розовые на чёрно-коричневом фоне, и произнёс несколько слов на языке йоруба. Судя по тому, что все сняли листья, испытание подошло к концу. Кроме Бартоло, осталось лишь двое ребят — этим троим предстояло пройти через самые тяжёлые и нечеловеческие нагрузки.
Баба-кекерэ отвёл их в бревенчатую хижину, запираемую снаружи, в которой они могли воспользоваться лежащими на полу циновками для того, чтобы отдохнуть. Едва ли их стоило упрашивать: практически тотчас же все трое уснули.
Сон был коротким и беспокойным, а пробуждение — молниеносным. Поднявшись одним рывком и осмотревшись, Бартоло тут же сел: опасность отсутствовала, кругом царила ночь, а рядом сопели два его соперника — товарищи по тяжелейшему из возможных в капоэйре несчастий. Он также ощутил, что очень голоден.
Ночной воздух, то и дело оглашаемый криками животных и птиц, нёс прохладу, вместе с которой вернулось в тело и сознание, требовавшее накормить, а ещё более того — напоить утомлённый организм. Бартоло постарался снова уснуть, однако сон никак не шёл — и он беспокойно ворочался с боку на бок до самого рассвета.
День, к сожалению, не принёс облегчения — наоборот, у одного из парней, которого звали Тристао, начался бред. Он то угрожал кому-то треснутым голосом, идущим из пересохшей глотки, то просил о пощаде. Когда жрец, заглянувший в щель между неплотно подогнанными брёвнами, предложил ему воды и еды, тот согласился.
Скользнул, продвигаясь сквозь железные петли, засов и дверь, скрипнув, проехала по земле и открылась. Вошли два местре, в одном из которых Бартоло узнал Лазаря, и, подхватив Тристао за колени и подмышки, вынесли его наружу.
Дверь тут же захлопнулась. Эмоции нахлынули на Бартоло водопадом: страх, отчаяние, затаённое желание умереть прямо здесь, на циновках — и, в конце концов, облегчение оттого, что их оставили в покое. За весь день он вставал лишь несколько раз, предпочитая двигаться как можно меньше.