Я не стал дослушивать. Подхватил сумку и вышел в дверь раньше, чем мальчишка закончил клясться.
Щепки я пролетел не разбирая дороги. Мимо мужиков, жаривших у ворот бараньи рёбра, мимо лотка зеленщицы Маланьи, орущей про лук «слаще мёда, дешевле слёз», через лужу, под верёвкой с бельём, срезая дворами там, где знал дыры в плетнях. Прохожие шарахались, кто-то ругнулся вслед. В голове стучало одно: стул не летает сам. Стул летает, когда рядом с ним что-то завелось. А заводится оно в нашем доме всегда около одного и того же человека.
Мила.
Я нырнул в свой переулок и увидел дом. Двухэтажный, перекошенный влево, как старый запойный сосед, опирающийся на собутыльника: низ из самана с латками глины, верх из горбыля, крыша из черепицы, ворованной ещё прадедом. Дворик за плетнём, кривая, но крепкая калитка, крыльцо в три ступени.
На крыльце стояла бабка Звана.
В руках у неё была скалка — длинная, отполированная за тридцать лет до бронзовой смуглости, та самая, которой бабка двадцать лет назад загнала на дерево пьяного драгуна, и драгун, по её же рассказам, не слезал до утра. Скалку Звана держала наперевес, как пику.
Только лицо у бабки было не боевое. На её круглых щеках, обычно красных от печи и ворчания, проступила тонкая бледность по краям — та, какая бывает у людей, которые уже всё себе представили и теперь живут с этим представлением.
— Лука, — сказала она, увидев меня, и голос у неё был тише обычного раза в три. — Твоя сестра.
Скалка ткнула вверх, на окно второго этажа.
— Опять искрит. И теперь она тянет к себе не только табуретки. За ней летает всё в доме. Лука, она сама летает.
Глава 3
Я поднял глаза.
Окно нашей кухни треснуло. По стеклу разбежалась тонкая косая молния, сверху вниз, как трещина по льду. Стекло секунду продержалось, словно прислушиваясь к себе, и с громким музыкальным звоном рассыпалось наружу, во двор, осыпая лопухи мелкой блестящей крошкой.
В открытый проём, медленно и торжественно, как ладья на смотровом параде, выплыл наш дубовый кухонный стул. Тяжеленная мебель неспешно повернулась вокруг своей оси, будто проверяя, всё ли в порядке с миром, и зависла в воздухе, мягко покачиваясь.
Следом за стулом из окна выплыла моя сестра.
Мила, двенадцать лет, ростом мне по грудь, в синем будничном платье, босиком. Распущенные светлые волосы стояли над её головой пушистым нимбом, отдельно от тяготения, и в нимбе плясали голубые искры, потрескивая короткими сухими щелчками.
Босые пятки висели в полуметре над подоконником. Подол платья колыхался, словно сестра стояла по колено в невидимой воде.
Она увидела меня внизу, и лицо её озарилось чистейшим восторгом.
— Лука! — заорала Мила сверху, и от крика стул качнулся, как лодка на волне. — Ты только посмотри! Я летаю! По-настоящему! И стул со мной! Бабушка ругается, а он не падает!
— Не падает, — мрачно подтвердила бабка Звана с земли. — Я ей двадцать минут говорю: Милочка, опусти стул. А он не опускается. И она не опускается. И кошка наша, Лука, тоже сейчас полетит. Муська под лавкой когтями за доски держится, шерсть дыбом. Я такого у кошки отродясь не видела.
Я стоял с сумкой на плече и смотрел вверх.
У сестры был перевёрнутый Очаг. Болезнь такая. Одна на десять тысяч, может даже на сто. Велес за тридцать лет в ремесле встречал такое дважды, и оба раза дело кончилось плохо. Обычный Внутренний Очаг отталкивает мелких духов, как кожа отталкивает воду. У Милы он работал наоборот и тянул к себе каждую шальную тварь в округе. С каждым месяцем тянул сильнее.
И прямо сейчас он тянул её саму.
Я видел это без всякого духовного зрения, по простой геометрии. Десять минут назад, если верить бабке, сестра висела над полом кухни. Сейчас её пятки поднялись выше подоконника, а сама она сместилась к проёму, наружу, и под ней уже была высота второго этажа и утоптанная земля двора с воткнутыми в неё граблями.
Дух, который её держал, не умел держать. Он умел только тянуть, пока не наестся, а потом отпускал всё разом. Я видел такое с табуретками у соседей. Табуретка падала и теряла ножку. Здесь вместо табуретки была Мила.
— Мила, — окликнул я, держа голос ровным и скучным. — Лети-ка обратно в дом. Через окно, потихоньку.
— А я не умею обратно! — радостно сообщила сестра. — Я пробовала! Оно само решает, куда!
Стул рядом с ней качнулся и поплыл выше, к самому коньку крыши. Мила потянулась за ним, как привязанная, и поднялась ещё на ладонь. Голубые искры в её волосах затрещали чаще.
Бабка Звана издала горлом тихий звук и стиснула скалку обеими руками.