Я снял сумку с плеча, аккуратно положил на верхнюю ступеньку крыльца и пошёл к дому, на ходу прикидывая. Кричать нельзя, испуг кормит духа. Лезть на крышу и хватать — тем более, рывок кормит его вдвое. Оставалось то, что я умел лучше всего: убедить тварь, что в другом месте кормят сытнее.
— Ба, — сказал я через плечо. — Неси из погреба молоко. Парное, самое жирное. И блюдце. Бегом, но без топота.
Звана глянула на меня, на внучку над двором, развернулась и побежала в обход, к погребу, ступая с пятки на носок, как ходят по тонкому льду грузные люди. Скалку она так и не выпустила.
Я вошёл в дом, поднялся в сени и толкнул дверь на кухню.
Кухня жила в режиме невесомости. Под потолком висели три табуретки, медленно поворачиваясь, как подвешенные на невидимых нитках. Две чугунные сковородки парили над печью и тихо позвякивали боками.
Связка лука распустилась веером и плавала посреди комнаты, глиняный горшок с прошлогодним вареньем покачивался над столешницей. Кошка Муська, рыжая, толстая, с порванным в драках ухом, сидела под лавкой, держась за половицу всеми когтями сразу, и в её круглых жёлтых глазах я прочёл самый настоящий философский ужас.
Я прошёл к разбитому окну и выглянул. Мила висела в трёх шагах от проёма и в полутора над уровнем подоконника. До неё было не дотянуться даже с табуретки. Прыгать за ней означало в лучшем случае повиснуть на ней и оборвать обоих вниз.
Я сфокусировал зрение, уходя в то состояние, которое Велес называл духовным, а я по привычке держал в голове как «тёмную комнату». Контуры предметов поплыли, цвет ушёл в полутона.
Источник висел над левым плечом сестры. Крошечный сгусток голубовато-белого свечения размером с горошину, и от него во все стороны расходились тонкие нити, цепляясь за табуретки, за сковородки, за стул, за связку лука. И за Милу. На сестре нитей было больше всего, они оплетали её, как паутина оплетает севшую на неё стрекозу, и сгусток подтягивал их к себе короткими ленивыми рывками. С каждым рывком Мила поднималась на палец.
Перед глазами проступили золотистые буквы.
Обнаружен: Дух Статического Озорства (Редкость: Эхо).
Семейство: Электрические, подвид Шерстяной.
Повадки: липнет к носителям с активным Внутренним Очагом, кормится трением и эмоциями.
Состояние: перекормлен. Перенасыщение близко.
Внимание: при перенасыщении дух сбрасывает все удерживаемые объекты одновременно.
Я перечитал последнюю строку дважды.
Сбрасывает все объекты. Одновременно. Включая двенадцатилетнюю девочку на высоте второго этажа.
— Лука! — Мила болтала ногами над двором. — А я отсюда всю улицу вижу! И мельницу Прохора! Хочешь, рукой помашу?
— Не маши, — сказал я ровно. — Мила, у нас новая игра. Называется «замри». Кто первый пошевелится, тот неделю моет Муськину миску.
— Фу-у, — сестра сморщила нос, но руки прижала к бокам. — А ты тоже играешь?
— Я веду счёт. Висишь смирно, дышишь тихо, смеяться нельзя. Каждый смешок — лишний день с миской.
— А почему нельзя смеяться?
— Правила такие.
Объяснять, что её собственный восторг кормит тварь у её плеча, я не стал. Испуг кормил бы ещё лучше, и испуга я допустить не мог. Пусть это будет игрой до самого конца.
Снизу, из сеней, донеслись шаги бабки — старательные, на цыпочках, отчего половицы скрипели вдвое громче обычного. Звана внесла на кухню глиняное блюдце с отколотым краем и кружку, от которой тянуло свежим коровьим теплом.
— На, — выдохнула она. — Только блюдце верни целым.
— Верну дороже, чем взял.
Я поставил блюдце на лавку, вытащил нож и закрыл глаза. Под веками проступила золотистая решётка волокон маны, идущих сквозь обожжённую глину лучами от центра к краю. Я открыл глаза, наметил четыре точки и провёл четыре линии, по два ногтя каждая, сводя их в овал. Аркан. Кончик ножа шёл по донышку со скрипом, и под лезвием поднималась мелкая глиняная пыль.
— Скрипишь, — не выдержала бабка. — Расколешь.
— Не расколю. Ба, теперь самое трудное. Стой у печи и молчи. Что бы ни происходило.
Звана открыла рот, посмотрела на болтающиеся в проёме босые пятки внучки и закрыла. Сжатая в её кулаках скалка мелко подрагивала.
Я перевернул блюдце руной вверх, поставил на пол точно под окном, на прямой линии между духом и кухней, и наклонил кружку. Белая гладь поднялась к самым краям. Под слоем молока тёмным овалом просвечивал свежий Аркан.
И я отступил на три шага.
— Мила, — позвал я, не глядя вверх. — Сейчас будет самое интересное место игры. Ты начнёшь спускаться. Сама. Твоя задача спуститься так медленно, как только сможешь. Кто плюхнется — проиграл.