Гильдия Ищеек. Молодёжная артель ловчих, которая последние полгода подгребала под себя жирные заказы в северной половине Щепок. На моей памяти они ещё ни разу не забредали так глубоко в наши переулки.
Прохор стоял у входа на мельницу, высокий тучный мужик в посеревшей от муки рубахе, и пересчитывал на пальцах мешки у стены. Сбивался, начинал заново, шевелил губами. Меня он заметил, только когда я подошёл вплотную.
— Здорово, Прохор.
— А, Велесов парнишка, — прищурился мельник. — Лука, верно? Чего пришёл?
— По делу, и попутно по второму делу. Первое: заказ твой беру, к завтрашнему вечеру оберег от сквозняков будет готов. Второе: для этого оберега мне нужен сам Сквозняк, а у тебя их на мельнице, что блох на собаке. Пустишь под крышу на полчаса?
Прохор почесал усы. Я видел, как у него в голове скрипят жернова, перемалывая просьбу на «выгода» и «возможный убыток».
— А мне с этого что?
— Тебе с этого небольшая ирония. Я заберу самого сквозняшного духа с твоей мельницы, посажу в оберег, и этот же дух будет сушить твоё зерно. Получается, ты сдаёшь мне собственного работника, а через день получаешь его обратно — натасканного и при должности.
Мельник помолчал, потом хохотнул в усы.
— Складно говоришь. Лезь. Только балки старые, под крышей не топай. Упадёшь — твои проблемы, сломаешь — отработаешь.
Внутри мельницы пахло сухим тёплым деревом и мукой. Я поднялся по двум приставным лестницам на верхний ярус, прошёл по толстой тёмной балке до перекрестья, где сходились два сквозняка из противоположных слуховых окошек, вырезал на медной дощечке Якорь и замер с ней на раскрытой ладони. Режим цапли. Сквозняк вытек из правого окошка через восемь минут — маленький, прозрачный, с воробья, с тонким хвостом-веером, — покружил вокруг моего неподвижного тела, ткнулся носом в медь, и руна сомкнулась.
«Получен: Дух Сквозняка (Редкость: Эхо). Подвид Мельничный. Совет натуралиста: мельничный ценится выше уличного на половину серебряного — привык к работе в помещениях».
Я убрал дощечку во внутренний карман и начал спускаться.
И вот тут моё семнадцатилетнее тело решило, что с него на сегодня хватит.
Я успел пройти по балке шагов пять и опустить вниз правую ногу, нащупывая перекладину. Пальцы левой руки, державшей верхнюю балку, вдруг затряслись мелкой усталой дрожью, которую ничем не успокоишь.
Перед глазами мигнуло красным.
«Внимание: нехватка выносливости. Тело не тренировано к длительной статической нагрузке. Рекомендуется немедленный отдых».
— Поздновато ты, — пробормотал я.
Пальцы разжались сами.
Балка ушла вверх, мельница повернулась вокруг своей оси, и я полетел вниз спиной. Высота была небольшая, метра два с половиной, и в короткой секунде падения я успел подумать только одно: хорошо, что подо мной мешки, а не жернова.
Удар вышел мягким. Штабель мешков принял меня, как принимает усталого пьяницу старый продавленный диван — со вздохом, с просадкой, без обиды. Вверх взметнулось белое облако, мука хлынула в нос, в рот, за ворот рубахи. Рёбра отозвались тупой обиженной болью, но дышали.
— Эй! — донеслось снизу. — Парень, ты живой там?
— Живой, Прохор. И мука твоя цела. Просто слегка сменила место хранения.
— Я тебе сменю. Слезай, чудо в перьях.
Я выкарабкался, отряхнулся как мог и сполз по лестнице. Прохор оглядел меня, бывший аккуратный штабель и качнул головой.
— Ловчие. Все как один. Поймал хоть моего Сквозняка?
— Поймал. Оберег завтра к вечеру.
— Ладно, духи с тобой, за муку спрашивать не буду.
Назад я шёл медленно. Рёбра поднывали на каждом шагу, мука в волосах въелась намертво, и ближайший час мне предстояло выглядеть, как дед Мороз на летней побывке. Вывод из падения был простой и неприятный: голова у меня взрослая, а транспорт под этой головой детский, выросший на хлебе и каше, без всякой работы над собой. С завтрашнего утра — пробежка по периметру Района и подтягивания. Семь месяцев — срок, в который слабое тело может не уложиться, а сильное обязано.
Я свернул в узкий переулок, ведущий к лавке. Дома здесь сходились крышами почти вплотную, солнце заглядывало сюда только в полдень, под ногами хлюпала вечная щепочная грязь.
Поперёк переулка стояли трое.
Крепкие парни лет по двадцать, и на всех троих были те самые щегольские кожаные жилетки с гончей в круге по вороту. От них пахло дешёвым приторным парфюмом с нижних рядов рынка, а сквозь парфюм пробивалась кислинка вчерашней попойки. Тот, что грыз семечки у колодца, стоял слева и больше не скучал.