Сперва насыпал круг из муки. Прямо на утоптанный земляной пол, аккуратной и тонкой линией, шириной в две ладони с растопыренными пальцами. Там же пристроил осиновую плошку, гладко выскобленную изнутри, с вырезанной по дну руной Якоря. Три линии равностороннего треугольника были тщательно вырезаны по центру.
В центр же положил кусочек сушёного яблока и капнул сверху прошлогоднего липового мёда.
Приманка верна.
— Спасибо, что подтвердила, — шепнул я Системе одними губами, и стал ждать.
Пылинки висели в косом луче, медленно поворачиваясь. Где-то под полом скреблась мышь, потом затихла. Тишина затягивалась. Я дышал ровно, коротким вдохом длинным выдохом, и не двигался. Ничем не шевелил, лишь бы не спугнуть духа. Колени затекли почти сразу, но это была старая, привычная боль засидки, и я её отпустил.
Прошло, наверное, минут десять.
Доска в крыше пропустила медовое пятно света, и оно поплыло вниз. Дух Зернового Тепла втёк в амбар через верхнюю щель, помедлил у балки, потом опустился к полу. Двумя тонкими усиками-щупальцами он ощупал воздух, нашёл запах мёда и потянулся к кругу.
Сердце частило. В грудь садилась охотничья дрожь, которая приходит сама, сколько бы раз ты ни ловил. Голова при этом была спокойной и холодной. Я считал.
Дух навис над яблоком. Усики тронули мёд, и пятно мягко осело на приманку, присосалось, начало кормиться. По его медовому телу прокатилась довольная волна.
Раз.
Я не шевелился.
Два.
Дух почти на плошке. Расстояние меньше ладони.
Рука моя пошла вниз медленнее капающего мёда.
Три.
Дверь амбара рванули наружу с грохотом, который ударил по ушам.
Свет хлынул внутрь.
В проёме встали двое, и сразу за ними в амбар вломился белый луч магического фонаря размером с дыню, в руке тощего, суетливого парня. Луч заметался по стенам, по балкам, по полу, выжигая все тени разом. Дух вздрогнул всем телом, оторвался от мёда и метнулся под пол, в первую же щель, мигнув напоследок медовой искрой.
Да что ж такое-то, а!
Здоровяк впереди шагнул через порог, и его сапог опустился ровно в мой мучной круг. Белая линия размазалась в кашу.
Я остался сидеть на корточках посреди растоптанной муки, с осиновой плошкой в теперь пустой ловушке, а затем поднял голову.
Двое взрослых смотрели на меня сверху вниз. Здоровяк лет тридцати с небольшим, в кожаном фартуке, перетянутом крест-накрест ремнями, на которых болтались пустые деревянные плашки. Лицо обветренное, спокойное, без злости. Тощий с фонарём немного мельче и явно моложе, остроносый, с быстрыми бегающими глазами.
— Это ещё что такое, Шило? — медленно проговорил здоровяк, разглядывая меня, муку, плошку.
— Доброе утро, — сказал я. — Похоже, мы пришли за одним и тем же.
Тощий хохотнул и опустил фонарь. Свет упал мне на лицо.
— А я его знаю, Гридень, — он ткнул в меня пальцем. — Это Велесов щенок. Подмастерье, который по крышам скачет.
Гридень посмотрел на меня внимательнее. Перевёл взгляд на плошку и руну, а затем на размазанный круг муки под своим сапогом.
— Подмастерье, значит, — сказал он. — А разрешение на самостоятельную ловлю у тебя есть?
Горло у меня перехватило. Я знал, к чему он ведёт.
— Нет разрешения, — сказал тощий с удовольствием, будто сам читал её отсутствие у меня на лбу. — Откуда у подмастерья разрешение. Это значит что, Гридень?
— Это значит, мальчик ловит сам, без мастера, на чужой территории, под наш контракт, — ровно проговорил здоровяк. — А штрафуют за такое кого? Не мальчика. Мастера штрафуют.
Шило подошёл к моей ловушке и протянул ладонь.
— А это я конфискую, — поднял он мою плошку с Якорем.
Драться с двумя взрослыми ловчими с разрешениями было нельзя. Бежать тоже было нельзя, они знали, чей я подмастерье. Да что там, где лавка Велеса находится, знал любой в Щепках.
Тощий повертел плошку в пальцах, поднёс к фонарю, рассмотрел руну.
— Осина, — фыркнул он. — На осине режет, молодо-зелено. Дешёвка. И руна кривовата, гляди, грань вот тут гуляет.
Грань не гуляла. Я резал её сам, вчера вечером, по волокну, и она была чище, чем всё, что этот тощий вырезал в своей жизни. Но я промолчал.
Лавка и без того была в долгах. Это не выговор и не запись в реестре. Это лишние монеты, которых нет, и которые добьют лавку.
Где-то под рёбрами проснулся мой внутренний голос. Тот, кем я был пятьдесят шесть лет в прошлой жизни. Мысленно сел в продавленное кресло, поправил очки и тихо сказал: вот так оно и бывает, мальчик. Делаешь всё чисто, а платят за тебя другие.
Я задавил самокопания в зародыше и поднял глаза.