Внутри трактир встретил меня упругой стеной жара. В нос тут же ударил густой, тяжелый дух жареного с луком мяса, пролитого кислого пива и въевшегося в доски мужицкого пота. В горле мгновенно скопилась вязкая слюна, а пустой желудок предательски сжался. Гул в зале стоял такой, что с непривычки слегка заложило уши: стук глиняных кружек о столы, пьяные споры, чей-то раскатистый хохот. Я протиснулся сквозь плотную толпу, инстинктивно прикрывая локтем всё ещё ноющие после дневного падения рёбра. Моя стайка грузчиков уже оккупировала длинный стол в самом дальнем, тускло освещенном углу.
Я двинулся прямиком к стойке. Тёмные доски столешницы привычно липли к пальцам. По ту сторону, среди пузатых кувшинов и бочонков, хозяйничала Зоя. Жгучая брюнетка лет тридцати пяти, с тяжелым, прямым взглядом и осанкой истинной хозяйки. Местная роковая женщина, гроза всех холостяков Района Щепок. Добрая половина работяг спускала здесь заработок только ради того, чтобы лишний раз поглазеть, как она протирает стойку или наливает эль. Ну и мой мастер, само собой, числился в списке её вечных, безнадежных должников.
Зоя смахнула тряпкой пену с края столешницы, подняла темные глаза и сразу меня узнала. Суровое лицо чуть смягчилось. Ко мне она относилась нормально — пьяных дебошей я не устраивал, в долг не просил.
— Вечера, Зоя, — я облокотился о стойку, чувствуя кожей лица приятный жар, идущий от растопленной кухонной печи позади неё. — Жизнь кипит?
— Бурлит и выкипает, — она отбросила тряпку в таз. — Ты чего один? Мастер твой опять где-то на дне кружки истину ищет?
— Мастер в трудах праведных. Зашиваемся с заказами, — я скользнул взглядом по залу и небрежно мотнул головой в сторону тёмного угла. — Слушай, а что за парни там осели? Шумные такие.
Зоя прищурилась, проследив за моим жестом. Губы её тронула ироничная ухмылка. Трактирщица перевела взгляд на меня, оценивающе прошлась по худой шее, торчащей из ворота куртки, и уперла крепкие руки в бока.
— Это с Южных складов, Вороновские, — хмыкнула она. — Что, Лука, решил в грузчики податься? Силёнок-то, боюсь, маловато будет для таких мешков. — Она окинула меня насмешливым взглядом, откровенно задержавшись на худых плечах. — Хотя… потаскаешь кули с месяц-другой, глядишь, и мясо на костях нарастёт. Тебе полезно будет. Давно я тебе говорю, вали от этого выпивохи Велеса, пока он тебя за собой в синюю яму не утащил. И это ещё в лучшем случае. Как бы и в обычную не свёл.
— Что-то вроде того, — я примирительно поднял ладони. — И не надо так о мастере. Вы же сами знаете, он старается, как может.
Зоя фыркнула так резко, что выбившаяся из причёски чёрная прядь упала ей на лицо.
— Старается он. Как же! Старается собрать побольше долгов, лодырь старый!
На её скулах вдруг проступили тёмно-красные пятна. Трактирщица резко отвернулась, с остервенением принявшись тереть и без того чистую доску прилавка.
Я спорить не стал, прекрасно поняв этот намёк. Пальцы нырнули на самое дно сумки, нащупали холодный серебряный кругляш из заначки.
Я выложил монету на стойку. Металл звонко клацнул по влажному дереву.
— Три большие тарелки мяса, — я пододвинул серебро ближе к ней. — И эля на всю компанию. В хороший кувшин, чтоб не бегать.
Зоя бросила быстрый взгляд на монету, потом на меня. Покачала головой, явно не одобряя подобных трат от простого подмастерья, но серебро проворно смахнула в карман передника.
Спустя пару минут мои предплечья оттянуло тяжестью огромного дубового подноса. Глиняные миски источали такой жар, что кожа на запястьях быстро покрылась испариной. Зоя с глухим стуком водрузила рядом с мисками пузатый кувшин эля. Тёмная пена перевалилась через край и кисло-сладко запахла солодом.
— Лука, — она смахнула пену с досок и упёрла тяжёлый взгляд мне в переносицу. — Передай своему мастеру. В следующий раз пусть без звонкой монеты даже на порог не суётся. Он мне за тот месяц ещё торчит столько, что впору инструменты из лавки выносить.
Я перехватил поднос поудобнее. Дубовый край врезался в ладони, мышцы на предплечьях натянулись от веса.
— Обязательно передам, Зоя. Прямо слово в слово.
Развернувшись, я двинулся сквозь плотную толпу. Дышать в центре зала было тяжело, густой табачный дым драл горло и оседал на зубах горьким налётом. Чей-то локоть едва не вышиб у меня кружки. Я качнул вес на правую ногу, пропустил пьяного мимо себя и вышел к дальнему столу.