Бадух!
Дверь лавки от пинка снаружи влетела в стену так, что с притолоки посыпалась мелкая щепа. Кружки на верстаке подпрыгнули, узел с духом обиженно вжикнул.
На пороге, занимая собой почти весь дверной проём, стоял десятник Тарас, местный стражник. Усы топорщились боевым веером, на животе кожаный пояс с тремя пряжками подряд, на плече арбалет, а на лице выражение человека, который пришёл портить людям утро и пришёл не зря.
Маленькие глазки скользнули по разгромленной мастерской, по разбитому окну, по сачку у Брана на коленях и остановились на мне.
— Так-так-так, — пророкотал Тарас, и под его сапогом хрустнул осколок Велесовой кружки. — Бездельники.
Ну вот и очередной тетерев пожаловал.
Велес на верстаке тихо застонал и потянулся к кувшину медовухи, как утопающий к доске.
— Десятник, — сказал я ровно, не вставая. — Доброе утро. Чаю?
— Я тебе не чаю пришёл пить, Лучок, — мою кличку Тарас выговорил с тем особым удовольствием, с каким мясник выкладывает на прилавок самый жирный кусок. — Я пришёл с проверкой. И что же я наблюдаю? Разбитое окно. Сломанный инвентарь. Незарегистрированный магический выброс! У трёх соседей стёкла зазвенели, бабка Ходорыхина прибежала жаловаться, что у неё кошка со страху на стену полезла. — Толстый палец с обкусанным ногтем упёрся в скрученный плащ на верстаке. — А это что у нас за подозрительный свёрток гудит?
Из плаща, словно нарочно, донеслось утробное «вжжж». Бран нервно сглотнул и поторопился заслонить узел собственной спиной, хотя Тарас его уже и видел, и слышал.
В прошлой жизни я однажды три часа разговаривал с инспектором лесхоза, который пришёл штрафовать нашу экспедицию за «несанкционированное гнездовое наблюдение». Через три часа инспектор ел с нами уху, рассказывал про дочку и обещал «прикрыть на местах, если что». Я с тех пор знал главное: с тетеревом нельзя спорить. С тетеревом нужно соглашаться так обволакивающе, чтобы он сам забыл, зачем распушил перья.
Сбоку, мелким научным почерком, проступила одинокая строка:
«Совет натуралиста: особь токует. Прямой отпор усиливает токование».
Спасибо, я заметил.
Я поставил кружку и медленно встал — плавно, как встаёт хозяин дома, когда гостя пора усадить. Тарас на полступни откатился назад: привык, видимо, что юнцы при его виде либо лезут в драку, либо втягивают голову в плечи. Я не сделал ни того, ни другого, и десятника это сбило с темпа.
— Господин десятник, — сказал я мягко. — Вы абсолютно правы.
Усы Тараса замерли на половине движения.
— Чего?
— Абсолютно правы. Окно разбито, инвентарь повреждён, выброс был, не отрицаю. Бабка Ходорыхина, кошка, всё как вы говорите. Грубейшее нарушение «Уложения о хранении одушевлённой маны в жилых кварталах», параграф седьмой, пункт «в», если не путаю.
Я не помнил никакого параграфа седьмого и даже не был уверен, что в этих уложениях есть параграфы. Но Тарас вытянулся и важно кивнул, потому что когда тебе цитируют параграф, нужно кивать, иначе как ты потом будешь сам им угрожать.
— Вот именно, — пророкотал он. — Семь «в». Молодец, что грамотный. Тем более штраф.
— Безусловно, штраф, — кивнул я. — Поэтому, если позволите, оформим всё по правилам. Сядем, заполним бумаги, выслушаем вашу профессиональную консультацию. Бран, налей десятнику чаю.
Бран подскочил к ящику с посудой с такой готовностью, что чуть его не перевернул, поймал мой взгляд, замедлился и налил кипятку так бережно, как только мог при его комплекции.
— Я при исполнении, — буркнул Тарас, косясь на кружку, из которой тянулся уютный парок с запахом иван-чая и мёда.
— Так это не выпивка, господин десятник, это лечебный отвар. У вас служба нервная.
Тарас фыркнул в усы, но опустил свою тушу на табурет. Табурет тихо охнул и устоял. Я мысленно поставил ему галочку.
Пока десятник снисходительно нюхал пар, моя левая рука ушла к плошке на верстаке. Лёгкая осиновая плошка с Якорем на дне, внутри мирно дремал утренний Дух Зернового Тепла. Подвид Амбарный, склонный к покою и сонной благости — той самой, что делает зерно лежалым и тёплым. А ещё, как я выяснил два дня назад в разговоре с Велесом, эта благость прекрасно работает на крупных млекопитающих с дефицитом сна. Как успокоительное.
Я насыпал в плошку свежих сухарей из хлебницы и поставил перед Тарасом, будто миску с закуской.
— Угощайтесь, господин десятник.