- А, Кондрат.... Тяжела я. Думаю к бабе надобной пойти. Дай мне рыбки кукан, мне заплатить нечем, а у тебя уж больно засол хорош и червей не бывает. Все хвалят. Дай рыбки. Надо мне младенца стравить.
Я пошел в сушильню, снял ей рыбки, принес, а она косы рвет и кричать не кричит, только губы корчит.
- От кого тяжела? - спрашиваю.
- От мужика, знамо дело - отвечает.
Ну я ее по голове погладил, говорю:
- Значит и от меня. Живи тут. Рожай.
- Врешь!
А я божусь - мол не вру. А баба то осатанилась, встала в рост и орет:
- Делом докажи, что не врешь или глаза вырву!
Взял я рыбок воблых кукан, размахнулся в сердцах да в озеро и бросил
- На, тебе!
И плесь-плесь - ожили мои рыбки, хвостами заиграли - по воде раз-раз-раз заметались и в глубину - нырь. Только круги по воде разошлись и утишились.
Девка так на мостки и обрушилась, платок с волос сволокла и заплакала. Поверила.
Постелил ей в сенях, мошку выкурил можжевеловым дымом, и сам лег на пороге.
Так и не пошла Акулина к бабке, осталась у меня, бремя терпеть.
Месяц прожили. Она с утра тошнилась, просила кислой капусты. Носил ей из поселка.
Осень настала. На рассвете гуси дикие в синеве клином тянулись вдаль. Кликали голосами. Тесно мне становилось. Гусей не видать самих - только крылья белые в небесах.
Акулина утром выйдет, понесет ведро выплескивать, а живот большой, я у ней ведро заберу, сам несу. Листья в черные воды осыпаются. Из поселка дымы синие поднимаются.
Псы брешут. Паутина на окошке блестит - за одну ночь выплел мизгирь узоры.
Рожала Акулина с трудностью. Народила мертвого мальчика. В чистое полотенце его завернула, бусами опутала, положила в корзинку ягодную, сама ногтями нору вырыла на берегу и схоронила. Тем же вечером взяла у меня рыбки и сухарей, овчину, платок пуховый и валенки. Ушла.
- Ежели ты Бог, рыбицу сушеную оживляешь, зачем к сыну моему смерть допустил?
Ходил я на бережок, там лес ивовый, бугорок еле виден, поставил в ногах крест с покрышкой, как полагается. Ложился, дырочку в земле проковыряю - слушаю, как смеется дитя под толщей, забавляется, прохлаждается. Хотел его оживить, белые крылья за спиной чуял - и мог бы... Да только спрашиваю в дырочку земляную:
- Ты жить хочешь?
А дитятко мертвое хохочет, кричит в ответ из под земли:
- Не хочу, батюшка! Жить-то ску-шно!
Остался я один зимовать. Озеро ледком затянулось, рыба под лед в продушья легла, дремать.
В ноябре снега припустили - заволокло все поселение. Время глухое - до весны от начальства вестовые не прискачут, каторжан в цепях не пригонят.
Раз сидел я у костровины, грел руки.
И подумал.
- А если я Бог, почто тут сижу?
И недели не прошло, как утек я с поселения. На верную смерть.
Глава 23 Крылья алые
Плутал по рекам. Шел по реке Черный Иркут. Шел по Ангаре. Шел по Тунгуске.
А льды черные, а звезды висят близко. Сполохи над лесами. Каменистые осыпи.
Лягу ничком на лед.
А поземку ветром низовым сдуло - черно подо мной и глубоко... Течение под ледяной крышкой скорое... Чарования мне чудились.
Вижу - лица всплывают, разные и пятернями с той стороны льда скользят, так и мелькают в бурунах подледных клобуки иноческие, бабьи повойники, треухи солдатские, шапки мужицкие, крутятся в ледяном вареве перья белые, власы всклокоченные, рты распяленные и очи горючие. Вся Россия подо льдом пропадает в быстрине. И все кричат в немоте своей
- Бог! Бог! Помоги, тонем!
А что я поделать могу - лежу на льду врастяг, мои пятерни беспалые ко льду примерзают.
Утром слышу синицы тенькают. Еле встаю - отдираю живую кожу примерзшую с кровью, тулуп залубенел совсем, дальше тащусь по лисьим следочкам, снег жру горстями. А под ногами хрустит - думал наст - а присмотрелся - это человеческие кости вмерзли. И кресты медные с цепочками. Видимо невидимо. Все наши кресты, саморусские, выбирай, какой твой.
Я один подобрал, осьмиконечный, древнего литья, повесил на шею и пошел.
Увидел остров, а на острове липа - вся обмерзла - я наклонял малые веточки и жевал морожены почки, сладко, клейко. Липа голая, птицы на развилках белые, гнезда черные. Счастлив я был.
Вдруг - громы ломят... Ледоход. Потрескалось поле ледяное, глыба на глыбу налегла, полилась силища великая.
А я с глыбы на глыбу скачу и молюсь в голос. У самого берега только провалился, выкарабкался. И к людям выбрел.
С рыбными обозами добрался до Вологды. Осел за городом, в землянке. Очень людей видеть не мог. Лыко драл, плел корзины и лапти. Носил по дворам продавать. В слове не ходил, считали меня немым.