Темное облако-кулак придавило сад.
Красные спирали-крученицы в глазах вспыхнули, обожгло питье горло и грудину и тут же потянуло по новой.
Впился в кувшин так, что почудилось - треснула обожженная глина. И в Петербурге - городке во дворцах такого не пробовал, и даже не рассказывали о таком и обиняками не намекали.
Ветер завернул край ковра, растаял пчелиный зуд.
Вот тебе и посидели ладком.
Дурной народ бабы, и зачем их родят?
Ничего, перебесится, помиримся. Поднялся на ноги, хватаясь за тонкие яблонные веточки за солнечные лучики, за честное слово, побрел с пасеки прочь.
Тело медом наполненное не слушалось и страшная жажда иссушила язык - все бы отдал за новый глоток.
Что со мной, Господи.
Гуси-лебеди ударили на весь мир набатными красными крыльями.
Заголосили...
Богородичка спряталась за баней, в поганом месте, качалась на корточках, промокшее полотно липло к лицу.
Утирала жаркое с глаз кулаком, и уже еле слышно, с хохотком твердила:
- Черная грязь.
Шестопалая рука сцапала сзади ее мокрый дрожащий рот. Второй вор выступил из лопухов, повел грузинскими очами, задрал сапог сафьяновый бабский на обрубыш бревна.
Улыбнулся нагло потянул нож из- за голенища, показал лезвие в глаза
- Тихо.
Богородичка даже на помощь позвать не смогла так и осела, да получила пинок под копчик. Заозиралась. Чужаки на пасеку заявились... Дело небывалое.
Шестопалый сплюнул, тиснул обомлевшей девки под нос овальный портрет-миниатюру:
- С ним была сегодня?
- Да.
- Знаешь, чей будет?
- Нет.
- Завтра еще придем. Скажешь о нем все, что спросим?
- Да.
Сплюнул Шестопалый, отпустил, Тамарка бедрастый, тюремный выродок покуражился, ножиком повертел, но Шестерка его по запястью хлыстом конским вжарил.
- Хватит. Едем. Старуха ждет.
Зажмурилась Богородичка, хотела стать маленькой-маленькой, скорчилась в сорняках, готова была не то что покровцем скрыть лицо, но и с головой в жирную земельку закопаться.
Слушала шаги чужаков. Сбруя звякнула на дороге за забором.
Поднялись в татарскую нарысь воровские кони-бедовики.
Белая змейка в желтом ободочке дремала на камушке за банькой, не тревожила ее людская возня, но как пошевелилась испуганная женщина - змейка бесшумно ушла в траву.
Тут Богородичка бросилась к расстеленному в саду ковру, оправляя на бегу бисерный сарафан, увидела медовый кувшин опорожненный, села на корточки, оглянулась на калитку:
- Выпил... Ой... дурак. Что же делать теперь...
Завыла бы, да глядели на нее служки Бога Кондрата и шустрые обсыпанные веснушками кукушечки-девочки.
Богородичка помахала им рукой. Схватила кувшин, ввалилась к себе в светелку, прижала сосуд опорожненный к животу нерожавшему.
А в висках жилки бились тик да так.
Все неладно. Все не так.
27. Сговор.
..Как светил да светил месяц во полуночи, светил в половину. Как скакал да скакал лихой молодец без верной дружины. А гнались да гнались за молодцом ветры полевые;
А горят да горят по всем по дороженькам костры стражевые. Уж свистят да свистят в уши молодцу про его разбои. Уж следят да следят молодца царские разъезды. Кто последним придет, станет первым...
А сулят да сулят ему,
Петлю.
- ...Вот только потому что ты ду-ра, я никуда и не еду. Жалею тебя. Тут лежу. Гнушаюсь доносом. Ишь, распелась. И Бог у вас не Бог, а свиной рог, и царица-развратница и вся Расея кабак. Одни вы тут на пасеке лебеди белые, непорочные... На золотом крыльце сидите... А может я и без тебя знаю, что Расея - кабак. А где не кабак, ответь? В азиатском королевстве? В Новом свете? В городе Париже?
Раз вы все - так, я возьму и пойду на войну. Там трубы и порох, камзол с бантами, лошади и пушки! Смотри, убьют меня - глаза выплачешь.
- Конечно, конечно - поспешно утешала Богородичка, жалела Кавалера, позволила положить голову между своих полных ляжек и сонные кудри, будто виноградие, пропускала между пальцев.
Дурит, бедняга, со среды считай, а нынче пятница,
- Вот только войны для тебя, голубь милый, не объявлено. Кругом великое замирение, погодят твои лошади, помолчат пушки. И мои глаза целее будут.
- А зачем крамолу мне говоришь? Супротив государства? Я не могу слушать. Я присягу давал, я русский дворянин...- невнятно выговорил Кавалер, потянулся было к полупустому кувшину с зельем, но уронил слабую руку на траву.
Опрокинул кувшин. Медленно вытекло зелье, набормотало сны.
Богородичка удержала его руки. Печальная собеседница, на всякий шорох оборачивалась. Уже идут за нами? Нет...Послышалось.