Крепость совсем близко.
'Кто шепнул на всю Русь - "Измена!".'
Я шепнул на всю Русь.
- Измена.
Не успел вестник доскакать до крепости.
Ночь-полночь настигал всадника лютый враг, раскосый двойник на караковой лошади, замахивался, бил по шее наотмашь кривой крымской саблей, рассекал жилу до шейного позвонка.
Кровавый пузырь на губах лопнул. Навзничь, затылком на руки убийцы упал вестник.
Вздрогнул ровесник - ордынец, впервые потянулся ко лбу двоеперстием, как неверный, осенил крестом безусое лицо, убаюкивая убитого на руках.
Всхлипнул, когда вошла меж лопаток короткая стрелка. Из темноты стреляли, а кто - Бог весть.
Так рядом голова к голове и легли мальчики - крымчак и русский, обнялись, черные кудри с русыми сплелись, как речная трава. Сукровица смешалась. Весело спать на Руси мальчикам.
До утра утаптывали мокрую траву оседланные лошади - белая кобыла, жеребец караковый. Переплетались шеями, теплом из ноздрей обменивались. Пустые стремена гулко били в ребра.
Перетерлись подпруги, лошади порознь уходили в степь. Таяли ковыли под копытами. Таяли облака.
Родила белая кобыла пегого жеребенка по весне.
Поковылял за матерью. Горячий послед остывал на родильном месте.
Крепость не устояла. Сожгли набегом.
На соломе две бабы рожали в один час - одна русская, другая татарочка - казанка.
От одного ли рожали, от двоих, кто вспомнит.
Темная тощая большая страна стояла, как Богородица, в головах, крестила вслед.
Обернулась старушка-Богородица к постели Кавалера, и увидел он, что правый глаз ее вытек на щеку.
Закричал.
В осинники на краю большой Москвы безъязыкие пастухи выгнали стада.
Пусть порезвятся, покуражатся, по молодой хмельной траве овцы и говяда.
Ревели быки имя, наливая алым глаза. Блеяли тонкорунные ярки имя в самое небо. Били по слогам имя белые рыбы в омутах, кровенили бока о талый лед.
Обманы и банные дымы плыли над холмами.
Анна. Анна. Анна.
Она.
Разве не почтовые бубенцы под дождем соловьят, разве не жеребцы-киргизы в тройной упряжке скалят на рыси рысьи зубы, разве не везут письмо для меня?
Нет для вас письма, барин.
Вам пишут. Надо ждать.
Спутницы детства - павлиноглазые птицы - колпалицы, симурги - высоко, не достать.
Вереницами птиц по сусальному золоту расписан был потолок спальни. Снижались птицы, хлопали серповидными крылами. Глухота от их клёкота.
Прихватив изнутри рукав шутовской куртки - черной в белый горох- карлик по имени Царствие Небесное, докрасна отер пот с виска Кавалера.
Кавалер потянулся запястье его перехватить - и не поймал, ужом ускользнул Царствие Небесное.
Распахнул окно пошире. Сел на подоконник, обхватив колено, заболтал ногой на ветру. В осьмушку стекла снаружи ударился майский жук.
Только что прошел дождь, водостоки рокотали последними потоками, до одури багульником и можжевеловым дымком пахнуло из щели.
Кавалер, остывая от трехдневного бреда, ясно выговорил:
- Бить, убивать собак.
Царствие Небесное наморщил лоб, оценил взглядом, и скорчил моську такую - дело ясное, что дело темное.
Выдохнул через мясные губы. Головой покачал:
- Тоже дело: собак убивать. Нечем коту развлечься, так он яйца себе лижет. А зачем, скажи на милость тебе собак бить?
- Как зачем? - Кавалер забыл о слабости, сбросил одеяло, сел в чем мать родила, уставился на карлика и все, как есть, взахлеб выложил и про то, как зверя псы порвали, и про кобеля Мишку и про собачий пирог.
Царствие Небесное нюхал табак, слушал Кавалера в пол-уха.
Помедлил и ответил:
- Собаки капустные пироги не едят. Хоть битые, хоть не битые. А паче того прикормленные. Горностая моего, даренку, больше не ищи. Лесной зверь - вот в лес и ушёл, к своим. А мы пойдем сейчас на Москву гулять. Не то взаперти прокиснешь.
- Я не могу встать.
- Выпей воды. - карлик подал кружку, Кавалер его послушался, в голове прояснилось, но снова сомнение взяло.
- Да кто же меня выпустит? Меня в три глаза холуи стерегут. Весь дом переполошим.
- А, болтай кому другому. Тебе засовы не помеха. Глаза отведешь, в окошко прыгнешь. Долго ли умеючи. - отмахнулся Царствие Небесное, и, не глядя, швырнул Кавалеру скомканную рубаху. - а заметят пропажу, скажешь, что не в уме был, ничего не помнишь, потянуло на Божий свет.
Так и пошли.
Холостые ливни выхлестали Москву по скулам крест накрест.