Духовная пища
Так как-то вышло, что с искусством у меня не было ничего никогда, я, там, знаю, например, что есть «Всадница», но только потому, что поза такая в сексе тоже есть. Знаю еще «Девочку с персиками», ну и немножко другого, что в учебнике было, но, в основном, всякое, что можно пошло как-то домыслить, это я знаю. Вот еще «Черный квадрат», это ж тоже искусство, мужик нарисовал такую хуевину, понимаешь, а гляди ж ты.
Да, короче, что там нарисовали за нашу длинную, невероятную долгую историю — этого я не знал никогда, и меня оно не особо ебало. Есть вообще-то проблемы насущнее. Ну, да, вот деньги зарабатывать, например, это надо.
И, короче, думал я, что никогда с искусством не столкнусь. Вернее, я даже не так думал, я вообще о нем не думал — вот как я о нем думал — никак.
Лапуля говорила, что упадочный я и всякое такое. Но я думаю неважно про девок с персиками и наездниц, да? Важно же видеть красоту в нем самом, в мире этом. В такое искусство я мог, а Лапуля — неа.
Ну да, короче, а потом ей подружайка какая-то, такая же умница-разумница, с Австрии привезла такую штуку, типа свернутую трубочку, как плакат. Девка та, она на конференции какой-то была, и вот, наверное, буквально первое, что на глаза попалось, купила и привезла. Я так думал, во всяком случае.
Короче, Лапуля сидела с красивым пакетиком, он закрывал ее весьма выдающийся уже живот. Она казалась небеременной и как бы не моей. Я все вертелся вокруг нее, а потом спросил:
— Почему не смотришь? Чего там?
— А какой в этом смысл? — спросила меня Лапуля.
Я тогда башку свою почесал и взял у нее пакет. Думал, там пожрать что-нибудь будет. Конфеты, вот, какие-нибудь или, знаете, у них там фиалки есть засахаренные, это отпад.
А там была такая белая трубочка перехваченная резинкой, я разозлился даже.
— Это что за говно?
Лапуля сказала:
— Вероятнее всего, это плакат.
И так я на эту бабу обиделся, что она плакат привезла, вот это ж надо, а как же дружба-подружба, ну, хоть бы тогда, не знаю, ежедневник бы какой-нибудь, не?
— Во жлобень она у тебя.
Я развернул, короче, плакат, ну да, это он был, а там еще ебальники такие страшные и много-много. И я поразился.
Знаете?
Сначала я подумал, что, ну, мужик рисовать не умеет, но нравится ему это, пусть ебется тогда. Тем более и умер он уже.
А потом я просек: мужик взял кусочек мира, вот так вот в ладонях, как воду, и сюда его выплеснул. Ну, не сюда, но вы же поняли.
Поняли точно, это нельзя не понять.
Там было много-много людей, они жили своей маленькой жизнью: глазели, бегали, ехали, дрались, тащили мешки тяжелые, плакали и все куда-то спешили. Происходило что-то невероятно важное, оно все было объято ярким красным и насыщенным зеленым, эти цвета куснули меня, зацепились, а все остальное проходило как-то сквозь них.
Куда люди-то спешили? Они несли мешки и посохи, погоняли лошадей, на мужиках были смешные шапки, на бабах грязновато-белые передники. Мне так показалось, что я туда шагнул, в этот странный мир людей с уродливыми ебальцами, у которых были такие важные дела. А там, вдалеке, я видел контуры очень странных зданий, тающие в голубой дымке, и мне казалось, что если прищурить глаза, я увижу их четче, но они оставались такими туманными. Вот, а надо всем этим на горе стояла мельница и крутила крыльями своими, казалось, замерла на одну минуточку, а сейчас будет опять наяривать, и будет ветер, и будет жизнь, и будет еще что-то, но я этому имени не знал и знать не мог.
И я подумал: картина, наверное, про мельницу, про то, как она своими крыльями крутит надо всем миром, про ее свободу и нашу несвободу.
Я рассматривал смешных человечков со странными, почти мультяшными лицами, склонял голову то на один бок, то на другой, чтобы лучше все запомнить и понять.
Я спросил Лапулю:
— Это чего?
— «Несение Креста» Питер Брейгель, — ответила мне Лапуля. Она наблюдала за мной с таким интересом зоолога, работника зоопарка.
— А. А где Иисус?
Лапуля с присущей ей мягкостью взяла у меня плакат и ткнула пальцем в то особое его место, где был Иисус. Совсем незаметный Иисус с большим крестом. Ему было больно, и люди вокруг него были такие злые и бесчувственные. Я расстроился.
— Ну ладно, — сказал я. — Хуй с ней.
В общем, уже мы и поели, и поеблись и спать легли, и тут мысли мои вернулись, я прошелся по комнате, всей в легком сиянии от лунного света, я нашел свернутый в трубочку плакат, и я его развернул.
В белесом и честном сверкании полнолуния лица казались стремнее, очертания тревожнее. Я полночи пропялился на картину, водил пальцами по контурам холмов и думал, чего же я не понимаю.
Я же чего-то не понимал.
Или отчего я так жил, как все они?