— Я думаю, ничего, — покорно ответила она.
— Какие наркотики вы принимаете?
— Формофан.
— Это похоже на новую модель одностороннего зеркала. — Он никогда не слышал о таком. — Или на пластичную упаковку для молока, которая сама открывается и сама выливается на ваши хлопья, не проливая при этом ни капли.
Лиля неуклюже, как подросток, сделала несколько глотков из своей банки пива и сказала:
— Формофан очень редкий. У вас на Западе его нет. Он производится одной восточно-германской фирмой, происходящей еще от донацистского картеля. В действительности он делается… — Она помедлила. Она раздумывала, стоило ли продолжать. — Они делают его исключительно для меня, — сказала она наконец.
Лиля рассказала ему, как препарат производится:
— Павловский институт в Нью-Москве сделал шестимесячный анализ моего мозгового обмена, чтобы выяснить, что можно сделать, чтобы улучшить его. Они вычислили эту химическую формулу, она была ксерокопирована и передана «А.Г.Хеми». И «А.Г.Хеми» производит шестьдесят полуграновых таблеток формофана для меня каждый месяц.
— И что происходит?
— Я не знаю, — сказала осторожно Лиля.
Он испугался. За нее. За то, что они сделали — и могли бы сделать в любое время, когда захотят.
— Вы не замечаете никаких проявлений? — спросил он. — Вы не замечаете никаких проявлений? — спросил он. — Более глубокое проникновение в состояние транса? На более длительное время? Меньше побочных эффектов? Вы должны заметить хоть что-нибудь. Улучшение ваших эскизов. Должно быть, они дают вам ем, чтобы улучшить ваши эскизы.
— Или спасти меня от смерти, — сказала Лиля.
Его внутренний страх стал еще более острым.
— Почему от смерти? Объясните. — Он старался говорить тихо, чтобы не выказывать никаких чувств, чтобы голос звучал совершенно естественно. Даже если принять во внимание квазиэпилептоидную природу…
— Я очень больной человек, — перебила Лиля. — Психически. У меня, как они называют это, «депрессии». Но это не депрессии, и они это знают.
Вот почему я провожу, и всегда буду проводить много времени в Институте Павлова. Меня очень сложно держать в нормальном состоянии, Ларс. Все очень просто. Это продолжается каждый день, а формофан помогает. Я принимаю его.
Я с радостью принимаю его, потому что я не люблю «депрессии» или как там они называются. Вы знаете, что это? — Она быстро наклонилась к нему. Хотите знать?
— Конечно.
— Я однажды понаблюдала за своей рукой. Она высохла и отмерла, и стала словно рука трупа. Она сгнила и превратилась в пыль. Затем тоже самое произошло со всей мной. Я перестала жить. А потом — я снова стала живой. Но уже по-другому, как будто в следующей жизни. После том, как я умерла… Скажите же что-нибудь. — Она замолчала.
— Ну что ж, это должно заинтересовать уже существующие религиозные учреждения.
Это было все, что Ларс мог придумать в тот момент.
Лиля спросила:
— Как вы думаете, Ларс, мы вдвоем, можем сделать то, что они хотят?
Можем мы предложить им то, что они называют «духовным ружьем?» Ну, вы понимаете. Я не хочу называть это, настоящее оружие?
— Конечно.
— Но откуда?
— Из того места, которое мы посетим. Мы как будто примем псилоцибин.
Который напоминает, как вы знаете, адреналиновый гормон эпинефрина. Но мне всегда нравилось думать об этом, как будто мы принимаем теонанакатил.
— Что это такое?
— Это слово ацтеков. Оно значит «тело господне». — Он объяснил:
— Вам он известен под именем алкалоида мескалина.
— А мы с вами посетим одно и то же место?
— Вероятно.
— А где это, вы говорили? — Лиля откинула голову в ожидании, слушая и глядя. — Вы не сказали. Вы не знаете. А я знаю.
— Тогда скажите.
— Я скажу, если только вы примете формофан, — сказала она.
Лиля поднялась и исчезла в соседней комнате. Вернувшись, она протянула ему две белые таблетки.
По необъяснимым для него самого причинам — хотя, откровенно говоря, его это совершенно не интересовало, — он деловито, даже не возражая, выпил эти две таблетки со своим пивом. И они моментально застряли у нем в горле.
Казалось, что они просто прилипли к пищеводу, но были уже за той чертой, когда он, прокашлявшись, мог выплюнуть их. Наркотик теперь стал частью его. Из чем бы он не состоял, как бы он ни воздействовал на него — он принял его из-за доверия. И вот что получилось.
Вера не в наркотик, вдруг понял он, в Лилю Топчеву.
Лиля, к его вящему удивлению, сказала:
— Любой, кто сделал это — проигравший человек. — Она, казалось, была грустна, но не разочарована. Как будто его вера в нее вызвала к жизни какой-то глубокий инстинктивный пессимизм. Или это было чем-то большим?
Славянским фатализмом?
Ему бы засмеяться, ведь он карикатурно представлял ее себе. Хотя, по правде говоря, он еще ничего не знал о ней, и сейчас еще не мог разгадать ее.
— Сейчас вы умрете, — сказала Лиля. — Я давно хотела сделать это. Я боюсь вас. — Она улыбнулась. — Мне всегда говорили, что если я когда-нибудь подведу их, квбэшные головорезы, работающие в Запад-Блоке, выкрадут вас, доставят в Булганинград и будут использовать, а меня выбросят туда, что они называют «свалкой истории». В старомодном смысле.