Возвращаюсь к баранам. Всё это наше говнотворчество (похожее на альбомы «АукцЫона» и то, что делают забугорные «Animal Collective») писалось на кассетный магнитофон, а потом ставилось желающим на очередном застолье. Народ балдел. Тем более, каждый из нас тогда мнил себя невдупленным творцом. В этом беда фундаментального образования России. Всю дорогу студиозусам лепят горбатого, мол после диплома они все станут лобачевскими и менделями. Вместо того, чтоб готовить их к реальной жизни, где бал правят шариковы да плюшкины. Творцов и гениев — единицы, бездарей — жопой жри.
***
Люба, первокурсница «художки», объявилась в нашей комнате на пару с неким Денисом — второкурсником того же училища и фанатом говно-рокерской группы «Король и Шут». Его фанатская любовь принимала извращённую форму татуировок с избушками на курьих ножках на брюхе и настенных картин маслом в его комнате в виде троллей и кощеев бессмертных. Они покрывали её изнутри сплошными слоями. Как знаменитую хижину Гогена на Таити островные пейзажи с раскосыми полинезийками. Но Гогена ему, конечно, было как до Таити раком…
На Любу никто из нас не обратил внимания. У нас тут на пьянках и не такие ходят. Тем более, что мы уже были наслышаны о её связи со снулым героинщиком Андреем, лет 25-ти, с жёлтым хлебалом гепатитника. Андрей этот работал сварщиком стройке, и было неясно, каким образом он выбил место в нашей блатной общаге. По ходу, был чьим-то родственником.
Несмотря на альтернативную внешность — чёрная помада и под стать ей макияж, того же цвета лак для ногтей и прочая готическая атрибутика, Люба отличалась редкостным для 15-ти лет скудоумием. Я всегда полагал, что преуспеяние родителей выходят боком их же чадам. Достаточно вспомнить клан гимнюка Михалкова. Если Андрончик Кончаловский ещё ничего, то Никитушка явно пошёл не в масть: во всём блеске он предстал перед своим возлюбленным зрителем, когда херачил ногами по голове нацбола Дмитрия Бахура и орал своим охранникам: «Бейте его! Бейте!» И всё это за то, что тот бросил в него яйцом на какой-то гламурной пьянке. Кадры с эпизодом облетели весь мир. Солнце русской кинематографии. А Бахур после годовой отсидки в СИЗО заработал себе туберкулёз. Вместо положенного звания Герой России…
Как-то так само вышло, что с Любой я переспал. Она покорила меня извивами своего тощего тела под модный драм-н-басс. Все напились и плясали. Когда она затанцевала, возникло чувство, что головой её — вместо ленты — пришпилили к палке, с которой выступают гимнастки, и стали выписывать ею в воздухе замысловатые кренделя. В первый раз я тогда увидел, как она улыбается. До этого она постоянно присутствовала на наших мероприятиях с сонным тупеньким лицом, поджав коленки, сидя в углу. Улыбка оказалась широкая и белозубая, как набор школьных мелков в квадратной коробке. Губы с чёрной помадой — окантовка. Не удержавшись, я стал тайком в общей танцевальной сумятице наглаживать её костлявый задик…
Через 15 минут я был в её комнате и стягивал с неё чёрные шёлковые труселя в пошлейших оборках. По своей детской наивности она полагала их дюже сексуальными. Мне же трусы с такими причудами всегда казались верхом тупизны. Будто мёртвого электрического ската вокруг бёдер обернули.
Когда у нас закончилась, она тихо ткнулась мне в плечо и прошептала: «Мне так никто ещё не делал…» Конечно, не делал, дура. От стыдобищи хотелось провалиться в ад. Пусть меня там черти поимеют черенками от лопат. Жалко ребёнка, а всё равно творишь грех. За-ради эксперимента, ощущений внутренних: а каково оно, если так вот, по-ставрогински, взять и растоптать душу дитяти? Как в анекдоте, долблю и плачу, долблю и плачу…
***
Раз в трое суток я отдавал младое тело и извращенный ум в 24-рехчасовое рабство в качестве официанта. Концлагерь-ресторация с пафосной вывеской в виде красной лошадиной подковы и названием «Тройка». Название с подтекстом. Ресторация была трёхуровневой. Часто я представлял себя на работе внутри компьютерной игры-шутера, где, будь моя воля, я бы пострелял всех посетителей и, заодно, моё сраное руководство.