Ага! Культурные, мля! Пока не приспичит человека в ванной на куски ножовкой распилить или по черепу молотком огреть за зелёные бумажки. Мне что те, что эти — пидормоты.
***
Гонцы вернулись. Оказывается, за это время придурки успели смотаться в город. Общага наша на отшибе, сюда иногда даже, когда нет транспорта, легче доехать на электричке. Напялили на Арийца его врачебный халат (весь в ржавых кровяных пятнах), в котором он ходит резать требуху мертвяков на практических занятиях, и стали тормозить проезжающие тачки. Могила, как личность творческая, орал водилам в лицо, размахивая руками и объясняя, что у него жена рожает и нужно срочно ехать к ней, но денег нет, хотя вот и врач, почти настоящий, в виде доказательства имеется. Ариец в это время стоял, корчил серьёзные щи и кивал головой, стараясь не дышать в сторону водил. Запах водки изо рта Могилы — «счастливого папаши» — был простителен. Лишь третья по счёту машина взяла бедолаг на борт: предыдущих метод Станиславского не убедил. Народ у нас ушлый.
Как ни странно, но за рулём оказался сердобольный чурка, который сразу вошёл в положение и доставил лжеврачей по вымышленному адресу. До ближайшего супермаркета. Сердечно пожав руку чурки, они взяли его номер телефона и обещали позвать на крестины, назвать младенца Ибрагимом или Мисропом. Обратно, уже с рюкзаком, забитым до капроновых завязок горючим, они вернулись используя ту же байку.
…Наши с Любой совокупления происходят обычно в душе. Душ смыкается с общей кухней, поэтому во время коитуса, под аккомпанемент льющейся воды, нам слышно, что там творится. Там занят готовкой харча фактически весь этаж: курят, травят анекдоты, чистят картошку, слушают ФМ-радио. И слушают нас. Друг друга терпим и по выходе не говорим друг другу ни слова. Общага же.
Почти всегда ей больно. Вульва её с латексным скрипом, нехотя принимает меня в себя. Лицо Любы искажается в плаксивую гримаску, но она покорна, как японская гейша, которая жаждет угодить Тимо-сан. Лишь иногда просит меня сменить позу. Это делать непросто, так как ёмкость, в которой мы сношаемся, представляет собой покоцанное чугунное корыто с полметра на полметра. Всё происходит стоя, расперев руки в отбитую кафельную плитку на, согнув колени — точно мы испражняемся в позе летящего над пропастью ястреба. Либо спереди, зажав одну из её мосластых коленок под мышкой, либо сзади — классическое ракообразное. Разница в росте всё ж таки некомфортная вещь для «трахтибидоха».
Со сварщиком Андреем она рассталась. В отместку он изрисовал её плюшевые игрушки масляными красками, порвал её личные фото и кричал, что она шлюха. Прибежав ко мне, уткнулась в грудь и стала с истерическими матюками молить о защите. Вместе с математиком Михой спустились к сварщику в комнату и сыграли избитую театральную пьесу «Наркот просит прощения у грозных андроидов». Отмывание им в раковине осквернённого зайки с мылом — была моя свежая режиссёрская находка. Но героем комиксов себя не ощущаю. И зачем мне всё это мозгоёбство? Одно дело драть без последствий ребёнка, а другое — участвовать в разборках двух взбесившихся нарков. Они оказывается даже герондос бодяжили в одной консервной банке. Кололись тоже одной иглой. Вступив с Любой в половую связь, я всё равно что вмазался их шприцем и стал третьим к гепатитной банке. Об этом стараюсь не думать. Панк-фатализм как он есть.
***
Давешний обезьян засел за столиком в углу, у бильярдных столов, с какой-то блядиной. Блядина молода, свежа и накрашена вполне умело. Перед ней квадратный стакан с «отвёрткой». У обезьяна в пепельнице дымится свежая говеха и две кружки пива. Они обмениваются масляными взглядами, как парочка с рекламы презервативов в журнале «Губернский Гламур». Слоган: «Любовь! Почувствуй себя как за резиновой стеной!».
Со стороны может показаться, что между ними возможны чувства, окромя меркантильных. Оба играют роли неплохо. Один — роль заморского Прынца-благодетеля, что вот-вот осыплет её с ног до головы золотыми слитками, водрузит поверх её дурацкого шиньона «конский хвост» бриллиантовую корону от «Swarovski», а поутру, после волшебной ночи на сеновале его загородной конюшни, они улетят, вычёсывая из паха солому, на гидроплане в сторону Антильских островов. Она — в роли Золушки, которая непременно должна познакомить его с батюшкой и матушкой — получить крестное благословение перед свадьбой.
Я представляю в руках доброе помповое ружьишко, с которым не стыдно выйти на прогулку и Терминатору. Первый выстрел отрывает на фиг, по самый бицепс, клешню у дебила. Рука летит с мокрым шлепком в стену. На стене, как на влажном песке, застывает отпечаток пятерни. Кровавые хлопья хаотично летят по углам. Красными каплями из пульверизатора спрыснуты лица-цветы бильярдистов. Повеяло весенней прохладой. Из отодранного рукава Прынца хлещет алый тропический водопад. Золушка орёт благим матом, скребя перламутром когтей макияж. Лицо ее — маска хищной ведьмы, решившей заглянуть на шабаш. «Интересно смогу ли я жить с инвалидом? Ему положена страховка? Сколько мне отойдёт при разводе? Половина или больше?».