…Завтра я буду грузиться в свой автобус. Один. Без лишних церемоний. Все проводы — здесь. Буду думать по дороге о том, как отмазаться от Любы, если эта дурёха решит позвонить или написать письмо. Адрес и телефон моих родителей она таки выцыганила. Наркоманка черногубая. Слава богу, она на неделю уползла в своё Выползово, и я успею-таки, избежав бдительного Михиного ока, пощупать Вальку, провожая до дома. Но все эти Вальки и Любки лишь суета сует и пустота пустот. Попытка слиться с мало-мальски пригодным к инфракрасному теплу существом и забыть о том, что я — сам себе Вселенная. Мы живём возле других людей лишь от страха. От ужаса остаться с Ней наедине среди черного мрака. Ибо Она, и только Она, заставляет нас дышать, совокупляться, убивать себе подобных и мерзнуть в объятьях на смертном одре. Я буду идти в осенних сумерках после четырёхчасовой автобусной тряски, оставляя цепь следов в хрумком первом снегу, и нюхать, как в детстве, отсырелый эфир. И буду плакать… По жопе мне будет хлопать узел из краденного в общаге кроватного покрывала с бас-барабаном, а внутри меня, как зажатая меж бёдер горного ущелья, неустанно греметь ледяным потоком Она — НЕИЗВЕСТНОСТЬ…
ЧЁРНЫЙ ЛУКИЧ / 2004
Художник, художник, художник молодой,
Нарисуй мне бабу с голою п-и-и…
Пиликала гармошка, играл аккордеон,
А маленький Антошка натягивал г-о-о… Голландская птица мороза не боится
И может налету показывать свою п-и-и… Пиратики, пиратики — морские акробатики,
Днём они дерутся, а вечером е-е-е-…
Из детского фольклора
Во-первых, я не умею делать деньги. А поначалу так не казалось. В детстве я делал их буквально из воздуха. Точнее, из родительского кармана. Обычно у матери в куртке, специально предназначенной для походов в городскую баню по выходным, всегда оставалась мелочь. В бане мать покупала себе эти дурацкие веники, пользовалась услугами массажиста и другими привилегиями людей, на бане помешанных, пила прохладительный квас, который продавали тут же, в буфете. Одиозная деталь — буфет был общего пользования: как для женского, так и мужского отделений. Особенным фанатам, к коим относится и моя родительница, приходилось между банными сессиями, длившимися часов по 5—6, несколько раз одеваться и раздеваться. Что одно уже достойно гранитного памятника при жизни.
С отцом штуки с мелочью не прокатывали. Рано или поздно он пропажу обнаруживал. Спина моя после того, как правило, была исполосована отцовским ремнём или тем, что попадалось под руку. Вроде детской скакалки.
Времена-то были советские, и каждая заныканная копейка должна была в конце недели обернуться пол-литровой бутылкой «Столичной» за 3.50 или 3.70. — точно не помню. Мал был, и самым главным в жизни — трансцендентными скачками мясного тела в потаённые бездны алкогольного духа — по малолетству, естественно, не интересовался.
Первые более или менее серьёзные поползновения к спекуляции возникли лет в 10—11. На продажу шло всё: от подаренных матерью на день рождения марок «с Лениным», до найденного где-то в подворотне несметного богатства — коробки с вкладышами от жевательных резинок «Turbo» и «Donald duck». Полным набором, разложенным по номерам.
Чуть позднее всё превратилось в уже целенаправленный бизнес-шмизнес. Толчком к нему послужила опять же родительская безалаберность и доброе отношение к собственному чаду. Году этак в 92-ом мои предки приобрели в вечное пользование от почившего в бозе советского государства 6 законных соток глинозёма. Для его обработки мы иногда по весне-осени использовали бельмастую колхозную клячу. Само собой, к кляче прилагался и конюх, который всякими «бляхами-мухами», «чмоканьями-цыканьями» и пинками с рывками принуждал животное ровно ступать в борозде. С конюхом расплачивались всё той же валютой: пресловутой «Столичной», которая уже вовсю тогда разливалась в подпольных водочных цехах какого-нибудь Владикавказа или Рамешек. Также ему платили и папиросами «Полёт» третьего класса. Почти что булгаковская осетрина второй свежести получается.