Теперь о том, как уволился. Из-за неё всё, твари. Мало-помалу, через месяц, я уже свыкся со своей участью мелкого, низкооплачиваемого торгаша. Только-только стал выбираться из проблем с квартплатой… на пиво с «роллтоном» и покупку рыночных чебуреков с сырой собачатиной денег стало хватать… привык бегать отливать ссаки по ночам за киоском (днём-то у меня хватало ума, в отличие от напарницы, ходить в платный туалет на рынке, оставляя табличку «Закрыто на 5 мин.») … привык держать наготове молоток, когда бухие дембеля, просунув в окошечко татуированные пальцы, пытаются выломать витрину…
Но всё внезапно обломалось в одно солнечное утро, когда каблоха пришла принимать у меня смену. Каждое утро мы полностью, до копейки, сдавали друг другу кассу и пересчитывали кассеты с дисками. Иногда это занимало минут по сорок — пока не сойдётся. На этот раз количество не сходилось, хоть ты тресни! Вместо 2040-а кассет каблохе казалось, что их 2037. Пересчитали ещё три раза. По очереди. Та же херня.
— Ты чё, совсем тупой, блядь! В школе не учился, гондон! — стала вдруг орать на меня малолетняя пидораска. — Я из-за тебя тут открыться торговать не могу уже полчаса! — Я забыл, как дышать. Сказать, что я охуел, значит, не сказать ничего. Словно в рожу мне стряхнули мокрый дождевик. На меня глядела, вылупив пустые страусиные глазищи, Срань Господня! Какой-то вырожденец-гермафродит! Мерзко шипящий мадагаскарский таракан! С волосёнками, спаянными дешёвым гелем в черепаший панцирь, в растянутой до коленок водолазке, спрыснутых чем-то клейким (спермой?) джинсах и говнодавах типа «болельщик Спартака». Подвыпившие мужички обычно обращались к ней, заглянув в окошко ларька, не иначе как «браток». И она не возражала! И тут, понимаешь, такое!
— Заткни хлебало, пэтэушница! Не тебе меня считать учить! — заорал я в ответ, сам себя внутренне ненавидя за то, что вдруг сорвался на эту энтомологическую мутацию.
— Сам заткнись, чмо! Я тебе говорю, что их 2037!
— Чего-о-о-о-о-оооо, млядь?! — тут уже у меня в мозгах взорвалась настоящая нейтронная бомба. Хочешь, говногрёбище, мужиком быть?! Щас я тебе сделаю мужика! Сам уже не понимая, что творю, я всадил ей хорошего прямого левой в костлявый грудак (а как ещё скажешь, не в «сиськи» же! — обидится!). Хряяяяяя-сь! — защёлкнулась с размаху её челюсть с заячьими протезами. И каблоху отбросило на кровать так, что она звезданулась башкой в стопку дисков. Я успел заметить на одном из них напомаженную рожу Кати Дрель и надпись «Писи-Писи». Диски обсыпали ослицу (осла?) изрядным метеоритным дождём. Развернувшись, я хлопнул у себя за спиной дверью и выпрыгнул на воздух.
На воздухе было свежо и радостно. С востока уже вовсю колбасило оранжевое солнце. «Свобода!» — подумал тут я и весело запереступал ходулями ему навстречу. Каблоха осталась одиноко дрочить под блатные куплеты группы «Воровайки». Надеюсь, она не сдохла. Зарплату за неделю Борода мне так и не отдал. Пришлось встать за пособием на биржу труда.
***
Комната в общаге у Горби напоминала келью средневекового монаха-иезуита. Всякое отсутствие мирских радостей. Узенький, вделанный в нишу у стены кухонный столик со стоящими на нём чайником, парой гранёных стаканов, обгорелой сковородой и алюминиевой миской; окошко, задёрнутое общаговским покрывалом, прикреплённым к «струнам» прищепками; на стене — книжная полка с забитыми до отказа внутренностями (собрание сочинений Маяковского в 10-ти томах, Павич, Борхес, Маркес, Ницше, учебники по литературоведению). На воткнутом в стену гвозде покрытый бурой, как кал, накипью, казнённый через повешенье кипятильник. (Такая же накипь отлакировала изнутри и стаканы). Имелся ещё брошенный поверх панцирной сетки, лежащей на полу, матрас в розовую полоску и две рюмки.
Из этих-то рюмок мы с ним и допивали водочные остатки, полуразвалясь прямо в верхней одежде в позах восточных набобов на матрасе. Полая бутылка «Хлебной» мирно дрыхла рядышком, подле сжатой тульской гармошкой батареи. Меха гармошки чуть грели, хотя под окном нашего четвёртого этажа бродили, словно чайники, выплёвывая пар, запакованные в дублёнки вечерние люди и стояли, завязнув в снежную кашу по самые ступицы, автомобили.
— Слушай, идея есть, — начал он вдруг, соскочив с довольно рьяно обсуждаемой за секунду до этого темы покупки океанского лайнера. На его палубе мы планировали устроить плавучие Содом и Гоморру: с сотней обряженых в одни только бикини тёлок, держащих в миниатюрных лапках бокалы с «мартини»; со встроенным прямо в трюм корабля бассейном, через стеклянное дно которого можно было бы наблюдать акул, гигантских черепах и расплющенных, будто асфальтовым катком перееханных, скатов; а также с играющим сутки напролет диджеем, заводящим пластинки ска-реггей-фанк. — А что если нам квартирный концерт устроить? Как раньше, в Совке. И денег, может, заработаем!