Звонков был целый биллион и ещё несколько. Перед тем, как в очередной раз отозваться на въедливый телефонный зумм, мы по-быстренькому успевали сыграть в «камень-ножницы-бумага». На то, кому брать трубу. Уши в трубочку стали уже сворачиваться от желающих поглазеть на живую легенду панк-рока. Хоть поначалу нам и было интересно чувствовать себя воротилами от шоубизнеса, ещё каких-то пару недель назад, упивавшихся несбыточным фуфлом про океанские лайнеры и дома свиданий для дворняг.
Вопросы были стандартные: «А во сколько начало?», «А что, Лукич ещё не умер?», «А где нас будут встречать?», «Сколько билет стоит?». Когда человек оказывается в роли просителя, он почему-то неизбежно тупеет. «Все ответы — на афише!» — захотелось мне уже наорать в трубку, когда очередной звонок прервал моё уринирование в туалете. (Горби курил на балконе).
— Да! Слухаю! — нервно гаркнул я, стоя посреди комнаты со спущенным подгузником и силясь сокращением паховой мышцы не упустить струю прямо на журнальный столик. На экране пьяный матрос разинул рот и перевернул вверх дном обеденный стол с мисками мутной баланды. Снизу всплыли белые буквы: «Братцы! Опять нас червями кормють!»
— Олега Александровича можно? — спросил меня, прорываясь сквозь трескучие помехи, мужской голос. (Словно то ныряющая в штормовую волну, то вновь выскакивающая на её гребень, отстреленная голова в бескозырке, которая, повращав слегка глазами, удумала доплыть без хозяина аж до самой до Южной Америки).
— Это тебя, — протянул я радиотрубку Горби, выбежав в сползающем исподнем на балкон.
— Алло… — бодро сказал он в неё, и, потыкав (как котёнка мордочкой) «бычок» в глиняное блюдце, весь обратился в слух. — Я ушёл доделывать свой мочеточный бизнес.
— Говорят, что сели уже в автобус. Через три часа будут, — сказал Горби, вынырнув с балкона, когда знаменитая детская коляска вовсю уже кувыркалась по знаменитой потёмкинской лестнице. Вася Васин из «Кирпичей» к тому времени 6-ой раз просклонял в динамиках проклятую «шаварму-шаверму-шаурму».
— Окей. Я тогда поеду в квартире уберусь хоть маленько. И в магаз сбегаю — за бухлом.
— Давно надо было сделать.
— Когда? Я же здесь, с тобой, на звонки отвечал.
— Ничего не знаю
— Щас добазарится кто-то!
— Иди-иди уже. Мы с Шуриком как на такси их встретим, так тебе сразу отзвонимся, — парировал он и… — Начало-о-о-ось! — заверещал он вдруг мне в самое ухо и, схватив за плечи, стал трясти, что твою резиновую куклу из секс-шопа.
— Ага… началось… изыди… Сотона!..
***
Народищу в квартиру набилось, как турок в турецкой бане. Люди сидели плотными рядами прямо на полу. Кто поумней — сразу забил себе кровать и перетащенную из коридора в комнату скамейку. Вороха зимней одежды сбрасывали в другой комнате. Там сидит Шурик и следит, чтоб никому не вздумалось прошарить не по своим карманам. Глаз да глаз! Вонь от носков стоит пыточная. В самом коридоре ступать приходится не иначе как цапельным шагом. Весь пол там завален истекающими снежной кровью трупами башмаков. По ним вполне можно определить статусные и психологические характеристики их хозяев. Вот прижались в уголке аккуратные кожаные ботиночки, с бежевой опушкой, журналистки «Комсомольской правды» (эту я пустил бесплатно за хвалебную статейку в понедельничном номере), вот разлеглись внаглую «гриндера» какого-то скина, почти целиком затоптавшие рваные кроссовки с рисунком «анархия» шариковой ручкой (всё как в жизни!), или вот ещё: какая-то цаца умудрилась придти в туфлях на лакированных шпильках (наши люди на «квартирники» на такси не ездют!)
Лукич же со своим менеджером Алесом — плюгавым, с волной чёрных волос до жопы, мужичонкой — сидели на кухне и поглощали пельмени, запивая их бренди «Белый аист». Глаза у обоих уже замаслились.
— Ну, как там? Народ есть?
— Народу — море. Вот ваша доля, — протянул я бабки Лукичу.
— Алесу отдай, — волосатый тролль забрал у меня бумажки и сунул их в карман. (Хм-м… зачем всё так официально?)
— Ну, давайте все вместе, — Лукич налил мне, Горби и себе. На вопрос — глазами — Алесу, тот сделал отрицательный жест ладошкой. На миг мне показалось, что у него шесть пальцев. Шестой — покрыт бурыми волосками из не совсем человечьей шерсти. Остальные дружно опрокинули.
Лукич взял стоявшую рядом в прорезиненном чехле бандуру, поднялся, но ему сразу пришлось пригнуться — он побоялся обжечь макушку об электрическую лампочку. Роста он был богатырского и непонятно, собственно, как он сидел на моей кухоньке, не пробив баскетбольными ножищами две дыры прямо в подъезд. Все опаздывающие на концерт ещё на лестнице бы понимали, что мест нет.