Лукич вставил в мой усилок штекер своей полуакустической гитары, выглядящей очень даже элегантно в этом скопище потных организмов и стен с нарисованными на них дорожками для тараканьих бегов. После небольшого экскурса в автобиографию он запел:
Мы идём в тишине
По убитой весне
По разбитым годам
По седым головам…
Будет весело и страшно
Будет грустно и смешно
Будет как на промокашке
Будет как в немом кино…
Голос у него в реальной жизни оказался не сильно громким, но в ноты он умел попадать изрядно. Я тихонько присел на гору мокрых башмаков в коридоре, но так чтобы видеть всю картинку. Горби встал рядом сверкая глазами. У меня тоже на глаза навернулись предательские слёзы. Точно под нос поднесли разрезанную луковицу. Мама рóдная, это происходит со мной? У меня дома? Я сдвинул на лоб кепку, дабы никто из присутствующих не заподозрил в хозяине квартиры чувствительного педика.
Но, кажется, все были поглощены и заворожены мистерией. Им было не до нас. Для многих присутствующих это мероприятие значило почти столько же, сколь и для меня. Скачок в юность. Вон, например, мой старый знакомый Антоныч (учились вместе одно время) торчал от всей этой сибирской звездобратии не меньше моего; были даже какие-то попытки записаться вместе. Теперь он в Москве менеджерит — продаёт лодки и катера богатеям — ребёнок, жена, бытовуха. В Твери проездом. Увидел афишу, защемило сердчишко — позвонил, пришёл. Или вот в полном составе «Синяя ячейка» — неформальное городское объединение алкоголиков-анархистов гремевшее в музыкальной тусовке лет 15 назад. Тогда они входили в состав первой тверской панк-группы «Елизавета Бам». «Бамовцы» прославились тем, что выводили на сцену, помимо основного состава, всяческий чирлидинг: людей в водолазных костюмах с ластами и мегафонами, тёлок, одетых шлюхами, сами не брезговали клоунадой и перверсией. Но кто о них вспомнит сейчас? Всё в мире тлен… Художник тоже вон, довольно известный, забыл его фамилию, прислонился к колонке и жуёт сосредоточенно небритыми губами. Ностальгирует. Но на концерт самодеятельности в доме престарелых это всё же не похоже. В первых рядах довольно приличная толпа молодёжи — вылупили моргала и разинули в ахуе рты со своими диктофонами и мобилами наперевес. Тоже панк-классику уважают. Много респектабельной публики, которую притащили знакомые. Но, вроде, им всё нравится. Экзотика, понимаш. Да и деньги какие-никакие, за вычетом шуриковских расходов, нам с Горби остаются. А значит, и я в таком случае чего-то стою! Значит, не зря всё затеяли!
Отыграв где-то с час, Лукич, посоветовавшись с народом, решил разделить концерт на два отделения — перекурить, перессать. Все моментально встали, разминая ноги, загалдели, подоставали табак и, не спрашивая разрешения хозяина хаты, задымили. Дым повис серьёзным коромыслом, которое не перерубить никаким топором. По рукам заходила откуда-то взявшаяся трёхлитровая банка-пепельница. Кто-то тут же рванул в туалет, из которого спустя несколько секунду донеслось громогласное блевание. Чувак явно перебрал с предконцертным подогревом! У туалета в миг образовалась нетерпеливая очередь. (Может толчок надо было сделать платным? Ведь всё же ухайдокают, засранцы).
Часть публики набилась в кухню, куда переместился и Лукич — допивать остатки бренди. Кажется, я начал догадываться, почему он отдал деньги Алесу. Боится пойти вразнос. Моя мысль подтвердилась, когда он предложил угостить весь присутствующий сброд пивом. Гуляй босота! Алес скрепя сердце достал из кармана 150 законных и протянул в толпу. «Пять баклашек возьмите, — озвучил его жест Лукич, — и сигарет ещё, если останется». В толпе мигом нашёлся какой-то ушлый «господин Лебезятников» — ускакал в ночь. Будем надеяться, что не навсегда.
Потихоньку всё начало превращаться в непредсказуемый Армагедец. Один умник уже тягал из тарелки Лукича пельмени, а белобрысый дылда из «Синей ячейки» стал бодяжить у себя на ладони анашку. Лукич довольно улыбался сидя на табуретке и сосал сигаретку. «Всё идёт по плану, ребятки, всё идет по плану…». Мне так уже не казалось.
Положение спасла «журналистка-комсомолка».
— А вы с Летовым сейчас выступаете? — спросила она, воткнув как копьё в периметр кухни, из-за голов, руку с диктофоном.
— Последний раз выступал года два назад. Удручающее впечатление. Сказать по-честному, мне года так до 97-го очень важно мнение его было, несмотря на то конфликтовали мы с ним или дружили. А потом я вдруг встретился с ним, и он мне с порога стал задвигать «телеги» свои политические, которые у него каждые полгода меняются. Я ему и говорю: «Игорь Фёдорович, ну ты что, с дуба рухнул? Ты уж мне-то горбатого не лепи, я-то тебя знаю совсем досконально…» А раньше мы с ним любили в хоккей настольный играть. Целые чемпионаты устраивали, вот…