Моя должность называется «на бортах». Я поднимаю и скрепляю борта вагонеток, промазываю их смоченной в масле шваброй, орудую кран-балкой. Во всём цеху это считается самой физически трудной работой. Само изготовление блоков продолжается круглосуточно. Пашут три бригады и днём, и ночью.
На такой работе не обходится без пьянства. Хотя все понимают, что это опасно. Просто следуют завету классика Некрасова: «до смерти работаем, до полусмерти пьём». Периодически из-за этого бывают случаи с ломанием ног, отрезанием пальцев и разбиванием голов. Мне самому на второй день работы, как сюда устроился, так защемило большой палец на руке между двумя чугунными телегами, когда загонял блоки сохнуть, что ровно за двадцать секунд он стал похож на переполненный кровью презерватив. Теперь он на всю жизнь обречён слегка прибаливать и притормаживать в суставе.
После работы у меня уходит ровно час времени, чтоб отскрести и отмыть себя от пропитавшего все поры кожи чернотой масляного скафандра. Приходится обливаться сверху до низу спиртом или ацетоном, так как обычные горячая вода и мыло с мочалом здесь бессильны. Поэтому-то я и хожу, воняю, беспрерывно как какой-нибудь Микеланджело в период работы над Сикстинской Капеллой. Хорошо, что моя подруга сама учится на художницу. Точнее, бывшая подруга…
***
С Людкой я познакомился на рок-концерте. Раз в год в нашей глухомани благодаря усилиям некоей группы сотоварищей проводится большой рок-фестиваль. Заводилой у них является человек по кличке Нахай — одно время он даже арендовал на окраине города помещение, где благодаря ему, удалось замутить вполне приличный рок-клуб. Клуб назывался «Матка».
Данное заведение не брезговали посещать музыкальные альтернативщики со всей Руси: за неплохую организацию, за продвинутую публику, в которую редко-редко мог затесаться поклонник стиля «шанссаньё». Обычно его выносили уже в середине вечера ударами ног всего окровавленного и бросали за дверь, после того, как нажравшись, он требовал сыграть ему «Мурку». Приложиться к телу любила вся толпа продвинутых, даже бабы, как бы мстя за бытиё в повседневной жизни среди такого вот быдла.
Как всякое полезное начало в нашей провинциальной перди, клуб не прижился. Не без помощи администрации города: пришла комиссия и «случайно» нашла в туалете клуба кем-то брошенный одноразовый шприц. Клуб по-тихому прикрыли с формулировкой «пропаганда экстремизма и распространение наркотиков». Это было единственное место, где была возможность выступить и рэперам, и тем же фашистам-скинхэдам, играющим в стиле «Oi».
Словом, Нахаевский клубешник закрыли, но он всё равно не унимается и продолжает арендовать раз в год концертный зал ДК «Химволокно» для проведения большого рок-фестиваля. Музыканты по старой дружбе продолжают ездить. До сих пор. А Нахай — просто фанатик какой-то.
Когда я подошёл к Людке два года назад на одном из таких фестивалей, то мне было чем оперировать и поражать её неокрепший девятнадцатилетний мозг.
Мне было 24. Я находился тогда на пике своей «карьеры»: родители три года назад купили нам с сестрой квартиру в Твери (непонятно за какие заслуги), работал я продавцом в музыкальном магазине (впрочем, о своей нищенской зарплате, пока не закрепил успех постельными ласками, не упоминал); три моих песни крутились на местном радио «Maximum»; да и сам я тогда баловался малеванием масляных картинок.
К слову сказать, картинки свои я — рисовальный неумеха — считал «концептуальным говном», чем и обосновал их статус, разрубив на одной из пьянок топором и спалив в очищающем пламени костра. Немногочисленные поклонники моего искусства свирепо аплодировали.
Короче, через две недели совместных прогулок по барам, походов на берега р. Волги для этюдов с шашлыками и поездок на дачу с её родителями, я добился своего. В один из субботних вечеров, когда Людкины родичи умотали на дачу без нас, мы радостно отпраздновали разбавленным спиртом из папиной заначки её удачную дефлорацию.
Дефлорация была слегка запоздалой, среднестатистическая женщина в стране к этому возрасту имеет по 3—4 аборта. Но мы своё в плане секса быстро наверстали. Соседи с трёх этажей и из соседнего подъезда стыдливо подсовывали мне в дверь записки с просьбами прекратить наши звериные вопли во время спаривания. Я даже планировал отсканировать эти бумажки и сделать выставку: наши порнографические фото, аудиозапись воплей и сами записки. Местечковый фурор мне, как художнику, был бы гарантирован. Протусовали мы вместе два года.