А две недели назад расстались…
Расставание было долгим и мучительным со взаимными упрёками, гневными матюгами и размазыванием по морде соплей и слёз, пьяным беспричинным сексом, когда кажется, что вот-вот всё заново наладится и заиграет в жилах вновь эта самая любовь-морковь. Не заиграла.
— Давай, всё-таки, разойдёмся — тихо сказала она.
— Давай… — как-то само собой вылетело из меня.
А у самого что-то тренькнуло и оборвалось внутри с хрустальным звоном. Рассыпалось на миллиарды орущих благим матом кусков. Стало тошно в самых заскорузлых уголках утробы.
— Из-за денег уходишь? Что я твоего папашу не устраиваю и ты, когда знакомилась, думала, что я «звездой» стану? Ну, да. Я на пять лет старше. Перед подружками можно было хвастаться. А теперь после двух лет совместного поёба не оправдал твоих надежд? Так что ли?
— Дебил…
Весь это дурацкий диалог разносился посреди реки во взятой напрокат на лодочной станции протекающей посудине. Вёсла, видно почуяв отсутствие крепкой хозяйской руки, безвольно сверзили свои пластиковые лопасти в мутную воду. По самые шеи. Мелкие волны слегка ударялись о борта, генерируя грустный саундтрек, от которого хотелось заплакать и напустить в штаны, как младенец. Почти заплакал и почти напустил.
В горле образовался гранёный ком, глаза от стыда я отвернул в сторону, чтоб не позориться. Самец, миля, из меня никакой — не имею права дать себе слабину! От этого она и бросает меня: не чувствует во мне готовую к тяжкому труду и обороне гориллу, способную защитить наших будущих отпрысков от жизненных неурядиц. Всё этот их материнский инстинкт. И никто прямо в этом из бабья не признается. Всегда они подберут какую-нибудь идиотскую фразочку типа «я не чувствую себя, как за каменной стеной». Это у них от мамок. Пичкают их с детства сказками про принцев, а мужики потом страдай. Если мужики, конечно, любят, а не так просто… покувыркаться. Да и вообще, кому охота себя куском кала ощущать? Наверняка, уже присмотрела себе поздоровее, позагребущей, с крепким морщинистым затылком, об который хоть кувалдой бей — всё нипочём. А с нас-то что взять? Мы ж интеллигенция пролетарская. Говоря словами английского собрата по борьбе со скудоумием и мракобесием, товарища Beck’а: «I’m a looser, baby… so why don’t you kill me?».
— Я без тебя дышать не могу, понимаешь? — говорю, а сам понимаю, что всё это похоже на сраную болливудскую мелодраму. Остаётся только вскочить и запеть на всю реку арию танцора диско: «Джими-и-и! Джими-и-и! — А-джа! А-джа!». И смех, и грех, нах.
— Понимаю…
— Ни хера ты не понимаешь. Тебе ж ведь даже сравнить меня не с кем. Кто тебя ещё на руках будет до смерти таскать, как я, а? Ты погляди, что у других-то за жизнь совместная — свинарник, а не жизнь! Только телевизор по вечерам их и объединяет. И деньги здесь никакие не помогут. Неужели мы не можем просто быть вместе, хоть и разные такие?!
— Такое сплошь и рядом, вообще-то…
— Так это когда не любят!!! А у нас-то ведь было настоящее всё… живое. Дойдёт до тебя это, конечно, лет через пять-десять. Да поздно будет.
— А ты и тогда дышать тоже не сможешь?
— Я хренею с этих русских баб, дорогая редакция! Это уже будет не моя проблема! Ты хочешь и рыбку съесть и на хер сесть, так?! Чтоб я подождал, пострадал, как в кино, а ты наблядовавшись пришла ко мне?! ТАК В ЖИЗНИ НЕ БЫВАЕТ…
Она вся вспыхнула красным, но я понял, что если и прозомбирую её ещё разок, то на общем положении дел это не скажется. Уже месяц зомбирую. И вот — решилась окончательно. Начнёт изменять, бросать телефонные трубки, юлить, врать, пока просто не встречу её где-нибудь случайно на улице: под ручку с набриолиненным 20-тилетним мудилой в кожанке, крутящим на пальце связку ключей от отцовского «мерса». Поздно уже. Упустил свою Дульсинею.
Моя попытка повеситься на капроновом шнуре в тот же вечер тупо провалилась. Зассал.
Да и ржавый потолочный крюк для люстры мог не выдержать — валялся бы со сломанными ногами весь обдристанный, пока соседи не придут.
Так и разбежались.
***
Так уж повелось, что основная масса моих друзей живёт в общаге. Я и сам отдал этому девятиэтажному зданию о двух корпусах лучшие и одновременно худшие годы своей сознательной жизни. Само здание напоминает главного героя теленовостей трёхгодичной давности — разрушенный 11-го сентября всемирный торговый центр в Нью-Йорке. Те же башни — только в разы поменьше, — и из белого силикатного кирпича, а не из стеклобетона. Десять поколений студентов пердели, совокуплялись, пьянствовали, орали, веселились и предавались грусти в этих стенах. Их вездесущие эмоции и выпущенная на волю, младая энергия впитались в его, здания, переходы и комнаты навсегда. Осели там плотными холестериновыми тромбами в сердечных закоулках и железобетонных артериях.