Где-то минут через 40 тряской и почти безостановочной езды сквозь студёную темень я уловил в вязкой структуре сна нелепые звуки. Звуки шли от дверей в тамбур. Они походили на нутряные завывания сибирского шамана, перекрученные в какой-то дикий клубок с фальшивящим сопрано Монсерат Кабалье. Я нехотя приподнялся на сиденье и поискал глазами источник. Им оказалось существо настолько удивительное в данной обстановке, что… что я даже не смог удивиться.
Передо мной стоял человек одетый в заношенную до дыр байкерскую куртку, серую, примерно того же возраста, толстовку с капюшоном, лоснящиеся от житейского сала штаны, заправленные в армейские берцы. Всё бы ничего, если бы существо не было негроидной расы. Скорее мулатом. Я ещё вдруг подумал, что оно слишком юное, чтобы быть одним из случайных детей Московского Фестиваля Молодёжи, который проходил во времена «хрущёвской оттепели» и оставил после себя богатый урожай детдомовцев по всему Советскому Союзу.
Вышеописанные звуки вылетали из ротового отверстия существа. Я пишу «существо», потому что до сих пор пребываю в неведении относительно его пола. Губастое, с замороженной до состояния оливковости кожей, при одном взгляде на которую хотелось засунуть его целиком в доменную печь и держать там, пока не оттает, оно переминалось с ноги на ногу и пыталось исполнять… Угадайте что! Старинный русский романс «Соловей». «Гнесинкой» там, конечно же, и не пахло. Зато пахло каким-то истончённым до бескрайней эротичной чувственности человеческим теплом, несмотря на всю брутальность окружающей обстановки. Какой-то запредельной меланхолией пахло, лившейся, казалось, с самых небес. Из бесподобных райских кущ лившейся, так их разэтак… А может я слишком устал и засентиментальничал, запав на чрезмерную гротескность всего происходящего?
Этот бомжеватый, продрогший до костей, кучерявый подросток (девица?) с неверно бросающимся из тональности в тональность, но проникновенным до одури голосом, эта полупустая, несущаяся на всех электрических парах, электричка, эти пьяные, уже вконец осоловевшие «челноки», эта хлёсткая мгла за окном…
Но внезапно нахлынувшее «чувств высокое стремленье» также внезапно и рассеялось. Вслед за новоявленным «акыном» в вагон из тамбура ввалились два умирающих от смеха и еле стоящих на ногах быдлана. Один из них держал в руке полуторалитровую баклаху пива и пытался заснять мулата на мобильник со встроенной видеокамерой. У него это не очень получалось. Его крохотный мозжечок плавал в залитом под завязку алкоголем миниатюрном бассейне черепной коробки. Второй ублюдок комментировал происходящее в свою мобильную тарахтелку. Видимо, кому-то из таких же, с оскоплённым интеллектом, корешей:
— Прикинь, у нас тут такое муйлО по электричке ходит! Мы тебе после покажем. Можешь уже подъезжать к вокзалу. Через 20 минут приедем, мля…
Мулат (ка?) тотчас замолчал и не спеша, с покорностью, не лишённой достоинства, побрёл в следующий по ходу движения вагон. Не уверен, что ему подавали хоть какую-то мелочь и в предыдущих. Бычьё же, по видимости, подустав от преследования подопечного, плюхнулось жопами на противоположный от меня ряд скамеек. Стало привычно соревноваться друг с другом новомодностью скачанных из Интернета рингтонов и курить. Наверное, Редкинские…
Я лёг назад на скамью и снова попытался заснуть.
Проснулся от несильных, но настойчивых ударов ментовской дубинки по голеням.
— Конечная. Документики предъявим…
Менты наскоро просканировали мой паспорт с тверской пропиской и отпустили.
В полусне я вывалился на перрон. Он был мрачен и пуст. Только ветер кружил ленивой крупчатой поземкой над отпечатками обуви.
Пассажиры электрички уже давно спустились в подсвеченный белыми огнями каменный зев перехода. Метрах в сорока впереди быстро-быстро перебирала ногами по платформе лёгкая фигурка странного ночного певца-андрогина. Я догнал. Украдкой сунул в руку сложенную вчетверо десятирублёвку.
— Это вам за песню.
— Спасибо...
ПСИЛОЦИБИНОВАЯ ОДИССЕЯ / 2003
Меня пронзила острая боль. Казалось, что я горю, охваченный белым пламенем. Пламя стало стихать, потухло, но на смену ему пришли мгновенные вспышки и клубы дыма. Лама-хирург осторожно извлёк инструмент. Во лбу осталась деревянная пробка.
Т. Лобсанг Рампа «Третий глаз»
Постепенно сырой холодец сумерек оставил улицу, уступив законное место на арене йодистому свечению фонарей. Мы стоим на пешеходном пятаке Трёхи. Мимо нас снуют экстравагантного вида подростки в широченных штанах, кислотных расцветок худи, с остекленелыми гримасами глаз и улыбок.