2) …и я падаю лбом в болотную траву срубленным телеграфным столбом.
3) …и 2-хкиллограмовое ментовское орудие труда выстукивает по моему хребту эбонитовое соло с оркестром.
4) …и соло сопровождается рвущимся из моего нутра звериным бэк-вокалом.
5) …и периферийным зрением я отмечаю, как второй мент хватает Юльку за шкирятник и опрокидывает на землю.
6) …и её первобытное сопрано исторгнутое тем же способом и из тех же болевых зон встает мне на подмогу.
7) …и мы сливаемся в экстатическом двухголосии около минуты. Всё. Занавес с шумом захлопывается под шквал аплодисментов.
8) Браво! Брависсимо! Триумф!
Очнувшись от нахлынувшей внезапно фата-морганы, я хватаю Юльку за руку и мы несёмся сломя голову обратно в кусты. Слава-те-яйца, свалили.
А через полгода она бросила универ и вышла замуж через брачное агентство за какого-то испанского баронета. Прислала фото: стоит в летнем платье со смущённым лицом на фоне апельсиновой рощи и старинного замка. По всему видно — фамильные причиндалы жениха. Над головой её яркое крепдешиновое небо.
Здесь никогда такого не будет…
***
Ещё с вахты садит в ноздри смачная вонь от хлорки, полчищ тараканов и больничного пищеблока. Тут же всплывают в памяти картинки безмятежного детства, когда с соседом по лестничной клетке Федькой — сыном родителей-алкашей — бегали к его матери на работу. Прогуливали школу. Мать Федьки работала посудомойкой в инфекционном отделении районной больницы. Запах там был такой же.
С самого утра мы забивали стрелку возле подъезда и через весь город, огороженные серыми заборами путанные улочки старого посёлка, мимо деревянного дореволюционного здания ж/д вокзала, по крапчатой щебнястой под рельсами шуровали к «районке».
Мать Федьки никогда не интересовалась школьными успехами сына, а тем более моими. Меня она втихаря считала сынком зажиточных родителей — уважала не по-детски. Впрочем, рядом с их семейкой любой мало-мальски обеспеченный человек мог считаться богачом.
В больничной кухне мы до отвала нажирались перловой кашей с жидкой рыжей субстанцией, именуемой в меню «Поджарка с подливой», пили оставшийся от желтушников компот из сухофруктов. На десерт забивали карманы яблочными очистками. И забросив ранцы под разделочный стол с цинковой крышкой, бежали к озеру.
Берег озера, за исключением жёлто-зелёной полоски городского пляжа, почти весь был завален рассыпчатыми, похожими на египетские пирамиды, горами ила. Махонькая землечерпалка ржавой каракатицей беспрестанно курсировала по гладкому периметру водоёма. Трудилась, загребая под себя илистое дно готовое из года в год зарастать осокой и острыми копьями камыша.
В песчаных горах можно было до самого вечера, пока мать Федьки не окликала нас, рыть окопы, строить военные блиндажи; спрятавшись за песочным укрытием поджидать, когда к берегу подлетят глумливые, ищущие падаль чайки. Со всей дури палить по ним тростниковыми стрелами из самодельных луков.
Ближе к обеду, скинув ботинки и закатав до колен штаны, мы бродили по кромке воды в поисках ракушек. Вскрывали их склизкие зеленовато-радужные створки, долбанув камнем по скрепляющей костяной петельке. Выкладывали эти импровизированные сковородочки кругом возле разожжённого на берегу костра. После перекатывали языками горячее, стрявшее в зубах, полусырое мясо моллюсков.
Дристали от этих кулинарных изысков зело.
Лет в 13-ть наши с Федькой интересы разошлись. Федька нашёл себе нового корешка. Сына дворничихи с ебантейской, неизвестно кем даденной во дворе, кличкой Куча. У Кучи были зубы кролика и косые, съехавшие к переносице, щенячьи глазки в близоруких очках. Глазки — в кучу. Вместе с Кучей Федька стал пить водку и нюхать клей «Момент». Понравилось. Где-то через полгода он уже забыл, сколько будет, если сложить 7 +5.
Я к этому же возрасту прочёл «120 дней Содома» Маркиза Де Сада. Дойдя до описания сцены, где герои пили кофе с человечьими фекалиями, я чуть не струганул блевотиной прямо на кровать. Тут же, натянув штаны, выбежал на улицу и закопал крамольный трактат в снегу под трубами поселковой теплотрассы. Наверное, после этого (подсознательно) ко мне пришла идея стать писателем и затмить своими опусами славу лягушатника-извращенца. Я могу не хуже, подумал я.
Тверской филфак был обречён…
***
Взяв на вахте ключи от комнаты у тихонького шизика Юры, который по 20 часов в сутки крутил нервными руками какие-то проволочки, верёвочки, бумажечки, похожие на трамвайные билеты, смотрел переносной чёрно-белый телевизор и пускал по небритому подбородку слюну, поднимаюсь по лестнице. 5-й этаж, комната №80.