Коридор с тошнотными стенами, застланный серым, скатанным в трубки у плинтусов, линолеумом. Носится ватага детей. Пинают футбольный мяч. Полоумная, с виду, девочка в спущенных до земли колготках катается на трёхколёсном велосипеде. Колготки стрянут в педалях, грозя превратить выражение крайней дебильности на её лице в красно-влажное, орущее нечто из слёз и кровавого синяка.
Общага семейного типа. Населена семьями медработников областной больницы. Тайком комендантша, глупая, но до копчика набитая русской начальственной хитрожопостью, тётя Валя сдаёт комнаты студентам Венециановского худучилища и «кулька». У них нет своих общежитий. Да и просто всяческой приблуде. По фиктивному договору, само собой форсированному коробками шоколадных конфет и незапечатанными конвертами денег.
Щелчок выключателем — и узкая, похожая на могилу, комнатёнка вспыхивает под дрожащим светом люминисцентной лампы. Освещает скарб холостяка: кровать на пружинах с зассаным матрацем в синюю полоску, колченогая тумбочка, на стенах фотографии блядей из «Hustler’а». Розвальни-пизды сочатся алым натруженным мясом.
Врубаю стоящую на тумбочке плитку с крапинками тараканьей жизни и налипшего, вперемешку с пылью, бурого жира. Древность его не определит и археолог Шлиман. Спираль накаляется и мерно трещит. Толкает в мёрзлое пространство волны тепла и привычный — с привкусом железа — вонизм.
Из консервной банки на подоконнике, вскрытой еще позавчера, черпаю пару ложек жухлой как изюм кукурузы. Желудок в отместку откликается гастритными спазмами, но чуть погодя утихает. Есть не охота. Все мысли о приезде Филыча.
До его автобуса меньше часа.
Бросаю взгляд на тумбочку. Петляя меж туалетными приблудами: карий смылок хозяйственного мыла, зубная щётка, бритвенный станок фирмы «BIG», пара драных трусов, — чета тараканов шмыгает под ворох газет на верхней полке. Одна из тварей — в белом альбиносьем одеянии. Только глаз чёрной точкой. Линька.
Трахались небось, пока хозяин в отлучке…
***
…Филыч вкатился в комнату заснеженным гигантским колобком:
— Здорово, брателло!
— Здорово! Ты привёз?..
— Привёз, привёз… Менты на автовокзале докопались, но я сказал, что там гладильная доска — бабушке везу. Даже документы не стали спрашивать. Рукой махнули, и отвалили. Ну, как ты здесь? Живой?
— Ну да, живой… там пурга снаружи?
— Ага. Подожди меня, я за сигаретами вниз сгоняю, а то кончились.
— Давай. Только быро. Пузырь стынет.
— Ща-ща… — загрохотал он тотчас вниз по лестнице, оставляя от себя волну радужного веселья и бодрости духа. Как типовой провинциал внезапно удумавший почтить присутствием — после долгой жизни в уездной глуши — большой город, с его спешащими непонятно куда смурными обитателями, урчащими бензиновой гарью авто и тотальным ощущением (на уровне подложки) общей Пустоты. Растрачиваемой всуе энергии. Соколиным Глазом убежал…
Решаю порадовать гостя дорогого пролетарской яичницей. Беру из свёртка на подоконнике шматок сала с крупными кристаллами соли. (Словно белый кирпич под пенопластовой крошкой). Ставлю сковороду на медную змейку-спираль. Разбиваю яйца выусженные из пакета с рекламой сигарет «Camel». Мачо-ковбой наблюдает за мной сексапильным прищуром. Я стараюсь. Пусть оценит старания. Мудозвон с мозольными от безвылазной езды в седле мудями…
Пока готовлю, наблюдаю, как за окном мерцают фонари. Их электрическую сердцевину окружили цветные хороводы снежинок. Завывает. Филыча нет уже 27 минут. Засёк по будильнику. Где его черти носят? Может его убил во тьме пакетный ковбой?
…Подскакал из-за угла на пятнистой кляче. Отработанным жестом, имитирующим зажигалку, немо спросил прикурить. Филыч, как под гипнозом, протянул ему пластмасску розоватого стекла. Ковбой, скрючившись корпусом набок (пока прикуривал), незаметно вытянул из седельной кобуры «Смит &Вессон» и всадил Филычу в грудь два заряда. Глянул на осевшее в снег безвольное тело. После изящно приподнял над головой свой ухайдоканный непогодами «стэтсон» — отдал дань уважения мертвецу и, развернув шпорами кобылу, скрылся в Небытии…
Подождав ещё минут 10, открываю пропитанную стаявшим снегом сумку Филыча.
Интересно…
Там и впрямь лишь гладильная доска…
РУЖЬЯ!!! ВНУТРИ!!! НЕТ!!!
Вслед за осознанием того, что меня наебали, периферийным зрением ловлю, как в комнату ступили АНГЕЛЫ. У одного — докторский саквояж из серого дерматина. Откуда здесь эти?! Сроду святым я не был, чего им со мной якшаться?
Когда лёгкими движениями айкидок они роняют меня на пол и пытаются сделать с моими руками залом, я соображаю, что это кто-то другие. Может ДЕМОНЫ?.. Белая накрахмаленная шапчонка-нимб одного из них отрывается от головы и планирует под кровать. Замирает там листом из школьной тетради. Мы возимся на полу, как взбудораженные лучом света осьминоги в тьме океанских глубин. Пока один держит, второй, спрыснув пахучим, всаживает в мою ягодицу шприц.