А насчёт маршруток у меня имеется теория.
Как и в любой соцгруппе, в ней — маршрутке — должно быть: по одному шуту гороховому, который мёртвого заебёт бородатыми анекдотами, но который умеет разрядить нездоровую обстановку; одной писаной красавице, на которую все особи мужского пола пускают слюну, а все тётки почитают шлюхой за щедрую кормовую часть или бушприт; одному юродивому, которого в экстремальной ситуации выберут жертвой (скажем, если машину остановят террористы в пятнистых комбинезонах с чулками на головах и прикажут под угрозой расстрела выдать им одного пассажира, то его выпнут ногами наружу лишь за то, что он рыжий или носит очки-хамелеоны, или зубы лошадиные); одному накачанному долбоёбу с узким, как лезвие скальпеля, лбом, но все держатся его подальше — обычно он кореш шута горохового; одному философу, которого уважают за умение красиво лепить одно непонятное слово к другому в метких афоризмах.
Обычно, каждый следующий влезающий в маршрутку пассажир должен, почти инстинктивно, влиться в ее коллектив и занять свою нишу. Кто на 5 минут, кто на 10, а кто на 40 секунд. Идентификация начинается сразу в дверях. Анализу подвергнут всё. От тембра голоса, до того, удержался ли на ногах, когда похмельный с утра шоферюга нажмет педаль газа.
Шофёр с ними, конечно, за одно…
Роль блондинистой красавицы-самки и узколобого долбоёба в данной колымаге исполняла типичная для территории в 1/6-ую часть суши в период тотальной постперестроечной деградации и потери нацдостоинства парочка. Длинноногая сучка в шубке из дохлых водяных крыс и её ходячий кошель — 1,5 метра густопсового мачизма + мышцы, плавно перетекающие в лаковую барсетку из крокодиловой кожи.
Прижав холёную лапку с мобилкой к розовому ушку, сучка, работая на публику, лижется в неё. С чуть хрипотцой, как у киношной проститни, голоском. Сверкание её обтянутого французским кружевом лобка оставляет отражение на глазном дне даже у шефа. Водитель сидит к нам спиной.
На её оголённых от меховой оправы, вздетых к торчащим грудям 13-тисантиметровыми каблуками, коленях елозит малец лет 4-ёх. По цвету лица, кавказский бастард. В голубом комбинезоне фирмы «Columbia». Мальчик капризит. Может, из-за того, что не досмотрел свой сон охуевшего от родительского достатка чада, о каких-нибудь трансформерах-хуёрмерах или прочей дряни. Насильно выдернут был за стучащие по воздуху ноги из тёплой постельки, втиснут в душный кокон заграничного синтепона — пора в детсад.
Рядом с бабенкой — старшой долбоёб, изо всех сил, бугрит из-под коричневой дублёнки «крэк», и без того уложенный в сальную гармошку, загривок. Точно очковая кобра под сачком серпентолога. Напоказ обитателям передвижной морозилки.
Его широкая, совковой лопатой, ладонь по-хозяйски кроет колено самки-содержанки. Обоюдная трескотня его семейного бестиария его не колышет. Одни лишь свёрнутые в валик надбровные дуги слегка портят его по-детски непосредственное еблище медалиста по классической борьбе в средне-тяжёлом весе. Изображаем перед пролетарскими массами думы «о пизнисе». Может с недоёба. Может просто накануне вечером, по складам, обчитался Адама Смита. Точно, один из тех клоунов, у кого на прикроватной тумбочке стоит подарочное издание сериала «Бригада» на DVD-дисках.
— А я ей и говорю, прикинь, Надь, твари этой, что это, бля, натуральный «Gucci»! — нервически, с подобранными в мексиканских сериалах ещё в период полового созревания, интонациями голосит холёная манда в трубку. — А она мне, прикинь, — «А хули он тогда у тебя псиной не воняет?!» Ну, ты же знаешь, Надь, натуральный «Gucci» всегда с запахом, как от нашей мопсихи Инессы во время течки — хоть в противогазе по квартире ходи. Ну вот, а я ей говорю, бля…
— Мама, мама, дай чупа-чупс, ну дай… — детёныш на коленках требует дозы внимания в отместку за ненавистный утренний подъём. Притворные, как у профактёра, слёзы наползают на глазёнки кошачьими бельмами. — Ну дай, ма-ааааааа!
Уже в раннем возрасте чадо просекло, что обращаться к приёмному папаше, или кем он там приходится, — без мазы. До поры. Пока не научишься крепко держать в бейсбольную биту или увесистую ТТ-эху, свободно ботать по фене, ебать прошмондюх.
— Ну, дай, ма, а то я папе расскажу, КАК ТЫ У ДЯДИ ВОВЫ ПИСЮ СОСАЛА…
Когда грохочущая смехом маршрутка отчаливает от придорожного сугроба, в её металлический корпус крепко, с расстановкой, ударяется тестообразное. Похоже, расквашенная блондинистая голова нерадивой мамаши.