От заебавших до опупения за год названий свербит в ноздрях болотной мертвечиной. Чудится, что вместо карей, как махорка грубого помола, торфяной смеси в пакетах упакованы рубленные на куски, по 20 кило, туши доисторических животных, Не успели перегнить в благородный болотный продукт. Пенисы саблезубых тигров, мочевые пузыри сибирских мамонтов, кожистые подкрылки птиранозавров, личинки гигантских — с гусеничный танк — насекомых. Страницами из учебника природоведения, иллюстрирующими Мезозой, кажутся. Чтобы отвлечься, встраиваюсь в монотонный, одуряющий ритм погрузки.
Мужики двигаются, как прирученные биороботы: 1) шаг на деревянный, проломанный поддон 2) разворот на 90 градусов 3) сброс пакета с, ещё не размятого по первости, плеча на политое сметанной жижей дно фургона 4) отход за другим пакетом.
Твое дело малое: если ты в фургоне, значит, принял пакет… — поднял… — донёс… — уложил 8 штук вcтык. Если влезет, 9-ый забил хлёсткими ударами берца в узкую, между рядом и стенкой фургона, щель. Закончил ряд — клади новый. Поверху, как упрёшься в брезент, накидай пару-тройку пакетов. Для солидности. Через каждые 8—10 рядов забивай доски крест-накрест, чтоб в дороге груз не «поплыл».
Я снова стал вспоминать о ней… о Юльке…
Уже в 950-титысячный раз за два года. Воспоминания завертелись под липкой от пота пидоркой, как яично-молочный коктейль в миксере. Питание грудного младенца. Да, я фактически и был младенцем до неё. Юлька оказалась первой женщиной, с которой я имел полноценный секс. Если не считать той суки с жёстким, как наждачная бумажка, влагалищем. И подростковых тисканий по подвалам, да тёмным углам.
Я трахнул наждачку лишь раз, в пьяном ступоре. Да и то — секунд 40, не больше, возюкал в её фригидной органике. Потом член сам собой обвалился и, несмотря на весь её хваленный профессионализм (минет, попрыгушки сверху, щекотание волоснёй по набитому водкой и закусью животу, готовому вот-вот выплеснуться блевотиной), так и не ожил…
***
— А ты кто? — чуть не в самое ухо зашептала она пухлыми губами обведёнными помадой оттенка «Марсианский Закат». Терпкая скрипучая кожа её «косухи» потерлась о моё плечо. Носик с вставленным в левое крыло гвоздочком-фианитом, с крупными отчётливыми порами, якобы невзначай коснулся щеки.
— Филолог…
— Я в смысле — зовут как?
— Тимофеем… — назвался я.
— А меня Юлей…
— Угу…
Под красным ртом у Юльки тянулась загорелая шея с чёрной полоской шелкового ошейника. Футболка самосшитая, типа «пэтчворк». Под ней наливные яблочки грудей, не обжатых бюстгальтером. Такие же красные, как и рот, джинсы с положенным ядрёным содержимым. Массивные боты на рифлёнке аглицкой фабричной работы. Четыре года назад её с филфака выгнали за неуспеваемость. Теперь восстановилась…
Она подсела сразу. Ещё в дверях аудитории плеснула голубыми кристаллами зрачков. Решительно проследовала к задним рядам парт. Туда, где пестрела наша студенческая братия матёрых похуистов.
Кто-то резался в карты, уткнувшись друг в друга прыщавыми лбами и крепко переругиваясь. Парочка «ночных бабочек» слушала CD-плейер, распределив на два уха наушнички-затычки. В дневное время изображают из себя девочек-целочек, а вечерами промышляют в «медовской» общаге дешёвой (стольник за отсос, триста — во все тяжкие) проституцией. Арабов, да вшивых индусских принцев ублажают. (Только к концу пятого курса некоторые из сынов Востока соображают, что срать на пол в общественной душевой не дело. Это тебе не Ганга. Для этого унитазы есть).
От подоконника сладко веяло анашой. Похоже, опять Влад. Свободно перемещающий астральное тело в параллельных наркоизмерениях, диско-трансер. Выглядит, как завсегдатай танцплощадок Гоа и Ибицы, хотя читал о них только в журналах с модельками-мужчинками в ушанках и обтягивающих субтильные торсы топах на обложке. На Ибицу у его мамы с папой денег нет. Только на драги. Эва… сверкает и обвис под парту, как мармеладный человечек на срезе. Ультрамариновые контактные линзы его уже больше похожи на мёртвых светляков, чем на неоновую вывеску магазина латексного белья «S&M» в злачной Варшаве.
Наш похуизм не удивляет. На горизонте — за кафедрой — кузнечиком отплясывает искусствоведческую Хава Нагилу и принимает роденовские стойки наш культуролог. Фима Беренштейн. Самый раздолбайский препод Вселенной. На тысячу слов вроде ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНО у него 2—3 людских. И те, предлоги с междометиями. Опять маскирует заумью дурную подготовку к лекции.
Но мне уже на всё стало по барабану. Перед глазами, будто из новогодней — крашеной красной гуашью — ваты, плыл Юлькин рот. Казалось, сам Чеширский Кот потерял свою зубастую улыбку на ее крестьянском лице. С выпуклыми скулами, блядскими глазами. По чеснаку, мне всегда нравились девки с пошлой внешностью певицы Мадонны.