Уже на следующий день её рот был занят моим. У неё дома, под идиотским предлогом «поесть суп со свининой», мы протрахались до 16.45. В 17.00 должны были явиться её родители. Отец — военный лётчик. Мамаша — училка английского.
Дальше — больше. Она стала приходить ко мне в общагу. Филыч — мой сосед по комнате — как завзятый «жельмен» уходил пьянствовать к соседям. А мы, обставив изножье кровати тарелками с бутербродами и алкоголем, просто без удержу еблись от зари до зари. Простыня и прочие постельные причиндалы насквозь пропитывались нашим потом и секреторными выделениями. Кастелянша общаги, забиравшая раз в месяц бельё на стирку, подвергалась огромному риску забеременеть. И родить какого-нибудь трёхпалого Трахенштейна с врождённой трахозависимостью. Несмотря на пожилой возраст.
Филыч приходил только под утро. Невменяем и нем как рыба. Иногда он росто лишь давал себе труд перевалиться через порог и засыпал тихонько поблёвывая в кулачок. Из универа нас с Филычем попёрли одновременно.
Договорившись с комендантом за букет цветов и бутылку дешёвого, но с цветастой этикеткой пойла, я был временно оставлен в общаге. Попытки найти приличную работу проваливались. Каждые три дня я покупал газету с объявлениями о найме. От вакансий менеджеров сразу переходил глазами к объявлениям «Сторожа», «Охранники», «Грузчики». Больше половины этих хвалёных менеджеров на поверку оказывались сетевым маркетингом, а действительно реальные компании все требовали от соискателей как минимум «вышки».
В универе обещали восстановить, но не раньше, чем через год. Нужно было выживать. От родителей подачки ждать не приходилось. Сам проёб в себе Михайло Ломоносова — сам и выкручивайся. Иногда только, глядишь, подкинут кортохи-моркохи на прокорм.
И выживал. Пиздил по общажным рекреациям пустые пивные бутылки, банки с тушёнкой из студенческих заначек, вывешенное на просушку шмотьё сдавал в сэконды.
***
— Кать, мож отпустишь пораньше на часик, а?
— А чё такое?
— Да там… типа… обстоятельства семейные у меня.
— Бля, хуй знает… у меня и так народ на ногах не стоит. И шофёр матом кроет — ему тоже к жене и детям надо, выпить хочется. Может, поработаешь ещё с полчасика?
— Да не, не могу…
— Ладно, хер с тобой, золотая рыбка.
Засунув руку с заскорузлыми лунками ногтей, Катька вылавливает из ватных галифе комковатую пачку сотен. Деньги перетянуты резиновым колечком из велосипедной камеры. Цепляет две мусляных бумажки.
— На вот. Смотри сам — на полтинник меньше получаешь…
— Поебать…
Отшагиваю в сером футляре сумерек, по белому ватману поля, обратный маршрут. Мимо спальных «девятин». В окнах уже горит свет. Тройным эхом ударяется о железобетонные коробки лай бродячих собак. Во дворах верещат хрипатыми голосами, предвкушая вечерний приём алкоголя, подростки и их боевые подруги.
Пока шёл до остановки, узрел четыре пьяных в жопито тела. Валялись в снегу, шевеля конечностями, как выброшенные на берег моря медузы. А вроде будний день. Вторник. Такое чувство, что в этой стране каждый день — праздник. День забива на работу и несогласия с даденной Господом возможностью, трудясь, превратиться в лошадь. Расслабляются, не успев напрячься.
То есть превращаются…
Не желая хоть в чём-то отставать от сограждан, которые на всём протяжении от Камчатки до Калининграда находятся в эти часы в состоянии алкогольного ступора (не берём в расчёт потребителей героина, «винта» и топ-менеджеров с их кокаиновыми самокрутками), сворачиваю к зазывным огням магазина «Вино-Водка-Продукты».
Живая змея из мужских и женских телес в зимних одеждах протянулась к кассе. Каждый за вечерней подачкой. Отовариваюсь пузырем. Потом встаю к другой такой же анаконде: тут продают на разлив.
Взяв сто «Нашей» и ноздреватый бутер из хлеба с копчёнкой, встаю за круглый столик. Рядом — по виду профессор кислых щей, с окладистой бородищей, в роговых очках и берете — перекрестясь, опрокидывает в рот из пластикового стакашка. Занюхивает бутером с селедкой. Крякает в рукав китайского, прошитого квадратами ниток, пуховика, и, цапнув с полу — точно парашютист после прыжка — вялую, с парой силуэтов книг, авоську — удаляется. Изучать китайскую поэзию 15-го века.
Я остаюсь за один. Мне чудится, что дядька этот мой прообраз из будущего. Хотя вряд ли. До седых яиц мне точно не дожить…
***
Пошли в Залинию — частный посёлок из перманентно отживающих предсмертный сезон халабуд. Граничит он с Южным микрорайоном. Почти все его жители в найме у цыганских баронов. Бароны промышляют наркотой в крупных масштабах. Жители посёлка — в размерах помельче. Почти все залинейные тропки, дороги и закоулки щедро усыпаны ковром из одноразовых шприцев и прочих отходов производства героинового раствора на скорую руку: закопченных алюминиевых ложек, оплавленных зажигалок и т. д.