Уже с раннего утра по кривым улочкам подъезжают к колонкам с артезианской водой машины. Из тачек выпрыгивают модно прикинутые, пока на пике своей джанк-карьеры, чуваки. Дабы тут же, не отходя от кассы, разбодяжить пахнущей ржавью свежекупленный кайф.
Те нарки, что на излете бытия — проще говоря, в глубокой жопе — мнутся в очередях у ворот (с камерами наружного наблюдения) цыганских замков из красного голландского кирпича. В руках их бытовая техника. От телевизоров с магнитофонами, до фенов для волос. Все краденое, либо последки благополучия. На хилый босяцкий дозняк. Что-то вроде ломбарда на воздухе.
В тот раз мы с Юлькой взяли по полтора «коробля» травы. На обратном пути попался пацанёнок лет 13-ти со снулым лицом, в замызганном спорткостюме с надписью «Abidodaes». Бегло окинув нас профессиональным взглядом — не местные — он указал рукой за спину:
— Не ходите. Там облава…
Решив не утруждать себя излишними умопостроениями, мы свернули к ближайшим канаве и, продираясь через заросли зонтиков-мутантов в полтора человеческих роста, попытались выбраться к цивилизации.
Напрасно…
Метров через пятьдесят непролазных буро-зелёных джунглей мы столкнулись лицом к лицу с парой дюжих омоновцев, которые спокойно стояли и курили, закатав на макушки чёрные балаклавы. Их реакция была молниеносна. Наша — заторможенной, как покадровая перемотка на видеомагнитофоне. В голове тут же нарисовалась картинка:
1) …и слегка припорошенный бежевой пылью армейский берц врезается в мою коленную чашечку.
2) …и я падаю лбом в болотную траву срубленным телеграфным столбом.
3) …и 2-хкиллограмовое ментовское орудие труда выстукивает по моему хребту эбонитовое соло с оркестром.
4) …и соло сопровождается рвущимся из моего нутра звериным бэк-вокалом.
5) …и периферийным зрением я отмечаю, как второй мент хватает Юльку за шкирятник и опрокидывает на землю.
6) …и её первобытное сопрано исторгнутое тем же способом и из тех же болевых зон встает мне на подмогу.
7) …и мы сливаемся в экстатическом двухголосии около минуты. Всё. Занавес с шумом захлопывается под шквал аплодисментов.
8) Браво! Брависсимо! Триумф!
Очнувшись от нахлынувшей внезапно фата-морганы, я хватаю Юльку за руку и мы несёмся сломя голову обратно в кусты. Слава-те-яйца, свалили.
А через полгода она бросила универ и вышла замуж через брачное агентство за какого-то испанского баронета. Прислала фото: стоит в летнем платье со смущённым лицом на фоне апельсиновой рощи и старинного замка. По всему видно — фамильные причиндалы жениха. Над головой её яркое крепдешиновое небо.
Здесь никогда такого не будет…
***
Ещё с вахты садит в ноздри смачная вонь от хлорки, полчищ тараканов и больничного пищеблока. Тут же всплывают в памяти картинки безмятежного детства, когда с соседом по лестничной клетке Федькой — сыном родителей-алкашей — бегали к его матери на работу. Прогуливали школу. Мать Федьки работала посудомойкой в инфекционном отделении районной больницы. Запах там был такой же.
С самого утра мы забивали стрелку возле подъезда и через весь город, огороженные серыми заборами путанные улочки старого посёлка, мимо деревянного дореволюционного здания ж/д вокзала, по крапчатой щебнястой под рельсами шуровали к «районке».
Мать Федьки никогда не интересовалась школьными успехами сына, а тем более моими. Меня она втихаря считала сынком зажиточных родителей — уважала не по-детски. Впрочем, рядом с их семейкой любой мало-мальски обеспеченный человек мог считаться богачом.
В больничной кухне мы до отвала нажирались перловой кашей с жидкой рыжей субстанцией, именуемой в меню «Поджарка с подливой», пили оставшийся от желтушников компот из сухофруктов. На десерт забивали карманы яблочными очистками. И забросив ранцы под разделочный стол с цинковой крышкой, бежали к озеру.
Берег озера, за исключением жёлто-зелёной полоски городского пляжа, почти весь был завален рассыпчатыми, похожими на египетские пирамиды, горами ила. Махонькая землечерпалка ржавой каракатицей беспрестанно курсировала по гладкому периметру водоёма. Трудилась, загребая под себя илистое дно готовое из года в год зарастать осокой и острыми копьями камыша.